Читаем Лесная сказка онлайн бесплатно

Журнал "Урал", ╧3, 2022

Copyright Ольга Покровская 2022

Пасмурным летом, когда воздух дрожал от влаги, в Москве, на невзрачной улице со следами многих эпох, от довоенных бараков до ульев из бетона, молодой человек механически обернулся к крыльцу гастронома, и словно что-то внесло его по ступеням к телефонной будке; нашарив в кармане монету, он закрутил стрекочущий диск.

— Алло, — отозвался в трубке женский голос.

Молодой человек, растягивая улыбку, приготовился рассказывать анекдоты, подсмотренные на овощной базе, но при звуках бархатного, прошедшего по нервам голоса он позабыл все заготовки — ему мгновенной галлюцинацией примерещилось болезненное, сильное видение: как розы — родительская дачная гордость — сбрасывают махровые лепестки на клумбу и как яблоки падают в траву темного сада, — он проглотил комок в горле и вздохнул.

— Гусев, не сопи в трубку, — бархатный голос, катая раздраженные нотки, зазвенел металлом.

Молодой человек с тоской посмотрел на пыльную витрину за будочным стеклом. Был обеденный перерыв, и в магазинных недрах одиноко высилась крепостная стена из консервов с башенками и бойницами — продукт чьего-то торгового воображения. Прошла продавщица в форменном халате, под которым пенились оборки платья. Женский голос в трубке откровенно заскучал.

— Борис, ты насчет квартиры? Давай через недельку — приедет Кэп, решим.

От обиды на женщину, явно давшую понять, что он портит ей настроение, Борис обрел дар речи и прохрипел:

— Это сами решайте.

— Перестань, — смилостивилась женщина. — В его конторе с жильем без проблем… а ты все у Потапа? Вот ему счастье — с двумя-то детьми… не дури. Не собираюсь я тебя лишать крыши над головой. Кэп сейчас в походе, вернется — обсудим

Улица, расчерченная асфальтовыми трещинами, нежилась в полуденной спячке. Сонно прополз, кренясь, грузовик. Сонно взмыла над кирпичной стеной стрела подъемного крана — проплыла над телевизионными антеннами и скрылась за оградой.

— Потап в отпуске, — выговорил Борис. — А я тоже в поход… скоро.

Это была неправда. Он никуда не собирался, но логика разговора и голос, имеющий над ним безусловную власть, подтолкнули его ко лжи, которая, впрочем, нечего не значила — ни для него, ни для женщины на другом конце линии.

Легкий шорох зажигалки с характерным щелчком тронул его ухо.

— Далеко? — Борис ясно представил, как собеседница затягивается и запрокидывает голову, выдыхая дым.

…Он повесил трубку и, считая разбитые ступени, спустился на мостовую, где у подвала курили грузчики и школьники лезли носами в киноафишу. Он уже жалел, что набрал знакомый номер, когда его осенила идея, и он решил, что немедленно присоединится к любым знакомым, проходящим или проплывающим туристскими тропами средней полосы.

Он словно доказывал себе, что ничем не уступает счастливому сопернику Кэпу, которого тысячи раз уничтожал и казнил страшными казнями — во сне. Живая легенда. Звезда горных и равнинных маршрутов. Знаменитость КСП, автор прославленной "Песни про мышонка", звучащей у туристских костров по всей необъятной стране. В пресной рабочей ипостаси — работник богатого ведомства, близкого к министерству; честолюбец, без помех взлетавший по карьерной лестнице: знакомства, связи, премии, неограниченные возможности. Борис не сомневался, что квартиру баловень фортуны выбьет без труда — просторнее и престижнее, чем чужая малогабаритка, в которой сейчас обосновался как глава семейства.

Это казалось спасительным выходом: упасть на хвост маньякам, которые бродят по лесам, и забыть о сердечной пагубе, о суете безразличной, как мельничные жернова, Москвы, о близких, перед которыми Борис кривлялся, делая вид, что все в порядке. Он уже уверенно, в сносном настроении прибыл к чужому обиталищу в заслуженном доме, где еле дозвонился до глухой соседки, а потом бродил по комнатам, вспоминая, куда засунул походный скарб. Нашел все, кроме палатки, но ее отсутствие Бориса, не сомневавшегося, что кто-нибудь приютит его, не остановило. Потом, поставив рюкзак у двери, он, дергая от нетерпения телефонный провод, долго доказывал начальнику, что не нужен сейчас коллегам и смежникам. В общем, был энергичен и предприимчив и уже через пару часов, протискиваясь лязгающими переходами, шагал по вагонам набитой электрички, выискивая, где расположиться.

В пустом тамбуре он прислонился к стене и закурил. За стеклом в серебристой дымке оконных потеков заборы и гаражи подмосковных промзон сменяли дачные платформы и деревенские крыши среди прозрачных лесопосадок. Теперь, когда нелепый шаг был сделан, Борис даже не задумывался, как найдет на станции назначения друзей, которые могли быть в другом краю, в другой области, в другой республике. Все казалось обманчиво просто. В каждом вагоне сидела какая-нибудь отвратительная туристическая компания, и через тамбурную дверь он наблюдал за дикарями, горланившими песни.

Время от времени он встречался глазами с плотной блондинкой, которая изучала его в упор, не скрываясь; потом она встала, одернула брезентовую штормовку и отправилась в тамбур — задвинула дверь и встала рядом с Борисом. Вытащила из кармана обтягивающих брюк мятую пачку "Стюардессы" и повела рукой. Бестрепетные глаза цвета голубиного пера уставились на Бориса снизу вверх.

— Уши уже болят, — она кивнула на спутников. — Твои где?.. А мы на Марыгу… на недельку… прогуляться.

От ее фигуры, приноровившейся к вагонным толчкам, исходило спокойствие.

— Я догоняю, — объяснил Борис неуверенно.

Она наклонила голову к его руке с зажигалкой. Клацнула крышка — блондинка закурила, выпустила дым и проговорила, копируя эпизод, недавно пережитый Борисом:

— Далеко?..

Она говорила грубовато, как человек, который много кричит, надсаживая связки. Ничего в ее хрипе не было от вкрадчивой мелодики голоса, который толкнул Бориса в этот загаженный тамбур, но ее слова прозвучали как пароль, по которому Борис признал ее старой знакомой, легко заместившей ту, что не желала с ним разговаривать.

— Пошли с нами? — проговорила она без улыбки. — Кэп не будет против. А то… — она нахмурилась, — набежали. Туда не сядь, туда не посмотри…

Услышав ненавистную кличку, Борис, который никогда не видел Кэпа, вздрогнул. Пока он решал, что ему делать, вагон затрясло на стрелках, свистнул электровоз, за окном запульсировали в боковом зрении, пролетая одна за другой, ржавые цистерны.

— У нас благотворительная акция, — блондинка сморщила носик. — Кэп спасает чувака — выдающийся художник, советский Репин… слышал? — Борис не знал фамилии, которую она назвала, и девушка поощрительно улыбнулась. — И я темная. Подрался с ментом в ресторане… боится, засудят… диссидент доморощенный. Без палатки? У меня большая, поместимся. А то к Кэпу очередь стоять, — она скривила губку. — Или ты с женой?.. — Борис покачал головой, и блондинка кивнула. — Правильно. Я с мужем не хожу, зачем?.. Надо друг другу отдых давать… он по путевке сейчас, а я тут.

На ее пальце блеснуло золотое кольцо. Заскрежетали тормоза, вагон качнулся на повороте, и, выдержав паузу, новая знакомая, которую звали Галей, повела Бориса, которому показалось, что этой сухой и цепкой рукой сама судьба влечет его к неизвестному исходу — то ли к триумфу, то ли к окончательной катастрофе — по заплеванному вагону, и за дверями, где терзал гитару красивый парень, Борис погрузился в задушевный, гипнотически ударивший по его нервам песенный транс.

К счастью, туристы хотя бы не пели знаменитую на всю страну "Песню про мышонка".

— Кэп, Боря с нами, — объявила Галя, прерывая пение без церемоний.

Пока все изучали Бориса, сам он, счастливый, точно пьяный, не сводил глаз с мерзкого персонажа, многократно погубленного и уничтоженного им — во сне. Вот он, его враг, волей судьбы идет в руки, как зверь на ловца… сидит, ничего не подозревая, словно пирог на тарелке. Наяву знаменитый Кэп напоминал латиноамериканского бунтаря: темные, как маслины, глаза с поволокой, мягкая и вкрадчивая грация льва, простая роба с артистически распахнутым воротом. Благосклонный, но острый взгляд обшарил новичка, который вспотевшими руками вцепился в поручень. Краем ревнивого глаза Борис отметил, что прильнувшая к Кэпу рыжая девушка вцепилась пальчиками в его рукав драматично, словно ее жизнь зависела от решения, которого все ждали от предводителя этой бродячей шайки.

Наконец Кэп улыбнулся, и Борис, набиравший впечатления, отметил, что улыбка не тронула глаза-маслины, которые по-прежнему плавали во льду.

— Садись, — разрешил вожак, бросая пальцы на гитару и щипком вырывая оглушительный аккорд из инструмента. — В ногах правды нет.

Борис, чувствуя, как от ненависти ослабли колени, не успел опуститься на скамейку, когда раздалось рычание, будто клокочущая вода пробила пробку в водопроводе, и бесцеремонный голос провозгласил:

— Это шпион за мной… иди своей дорогой, стукачок!

Все обернулись к окну, где рыхлый брюнет лет сорока кутался в синюю, со щегольским кантом, болоньевую куртку. Этот возмутитель спокойствия заметно контрастировал с попутчиками, смотрясь среди лиц, лучащихся здоровьем и силой, настоящим вурдалаком: серая кожа, водянистые мешки под мутными глазами, расфокусированный взгляд, который пытался сосредоточиться на Борисе, но беспомощно срывался куда-то вбок.

Неприметный молодой человек рядом с брюнетом изобразил усмешку, должную иллюстрировать нечто вроде ремарки "кому ты нужен…". Кэп картинно развернулся, и его мощная лапа соскользнула на потрескавшуюся деку. Радушно скалясь, он без перехода по-волчьи ощерился, обнажая розовые десны.

— Виктор Иванович, — сказал он. — Ты сам на птичьих правах…

Он театрально прервал фразу, и его мысль продолжил коренастый парень с честным лицом, годившимся бы для комсомольского плаката, не будь оно на редкость некрасивым, и которое в придачу портил сломанный нос.

— Христа ради тебя взяли, — буркнул он.

Смазливая брюнетка с ярко-красными, как пламя, губами ядовито произнесла, кривя маленький рот:

— Витя, ты, когда портрет Ленина пишешь, сколько горошинок на узле галстука рисуешь? Говорят, особенный ГОСТ есть?

— Язва, — пробурчал Виктор Иванович. Он оскорбился и сильнее закутался в болоньевую куртку, словно его бил озноб, а Кэп вернулся к онемелому Борису, который, рассказывая о себе, споткнулся о невидимую преграду, побоявшись, что, назови он свою не слишком распространенную профессию, с головой выдаст себя Кэпу, знавшему анкету супруги. Поэтому он выдавил предательски дрожащим голосом:

— Я механик…

Он бы, наверное, раскололся окончательно, но неприметный воскликнул, оживляясь:

— Золотое дно — пойдешь в лес, а там серьезные люди.

Общий ступор исчез, и, пока Кэп представлял Борису присутствующих, те гомонили и подкалывали друг друга.

— Это Помор, — Помором оказался парень со сломанным носом. — Брахман, — Брахманом был худощавый владелец точеного профиля, напускавший на себя слегка высокомерный вид. — Клепа, — Клепой был усатый добряк, у которого все мысли отражались на лице. — Игорек, — Игорьком оказался неприметный молодой человек, который, как понял Борис, сопровождал Виктора Ивановича. — Наш Герыч, — Дюжий Герыч показался Борису безликим, но Клепа со смехом добавил: — Он партийный, но наш человек, он говорит ужасные вещи, но мы его любим все равно.

— Кира, — продолжал Кэп; Кирой оказалась красногубая брюнетка. — Никуня, — при взгляде на крупную, с большими руками Никуню было понятно, что они с Клепой — муж и жена, и даже в выражении их лиц было что-то похожее. — Тюша, — Тюшей была девушка с пикантной родинкой над губой, в драном свитере с чужого плеча. — А это Лима, — Кэп произнес имя рыжеволосой девочки с нежностью.

— Не все сказал! — рявкнул Виктор Иванович, гнувший свою линию. — Шпион он! А биография… кто папа и мама?

Борис никогда не скрывал, кто его родители, но проблема была та же: он опасался, что Кэп в курсе его семейных дел. Пока он молчал, подала голос Кира. Она, глядя на Виктора Ивановича, выговорила, улыбаясь кровавыми губами:

— Витя, чего придрался… тебе нормальная семья — красная тряпка для быка? Может, ты уже из этих? Ты, Витя, генсеков рисовал с мужскими поцелуями — и проникся?..

Виктор Иванович сдулся, как проколотый шарик, что-то бурча под общий хохот.

— Она шутит, — вставил Клепа, улыбаясь в усы. — А это Джерри, — Борис обнаружил, что едва не наступил на пушистый хвост, торчащий из-под лавки.

В окне над кустами, крышами и телеграфными столбами встал розовый облачный серп, разрезав сероватое небо. Вдоль дороги тянулся непроницаемый лес. Канавы, сухостой, полоса отчуждения с проплешинами. Полосатые столбики у переездов. Однообразный пейзаж выматывал душу, компания снова заголосила, пугая редких пассажиров. Эти песни, исполненные проникновенными голосами, погружали Бориса в состояние приятного и одновременно мучительного сомнамбулизма, в котором его всего со всеми его чувствами и душевными движениями словно выворачивали наизнанку, — и немного утешало лишь то, что Виктор Иванович мучился сильнее: прикрыл воспаленные глаза и вздрагивал от громких аккордов; впрочем, Кэп пел очень приятно. Низкий рокочущий голос заполнял пространство казенного вагона, и Борису уже казалось, что человек, которого он видит первый раз в жизни, неведомым образом знает ответы на очень важные для него вопросы.

Хором исполнили и коронный номер — "Песню про мышонка"; но Борис никогда не понимал, в чем прелесть этой песни.

Мышонок устал, мама-мышка не спит.

Мышиное счастье природа хранит.

Потом мимо, озираясь на них как на буйных, потащились старушки с корзинами, и диктор объявил конечную станцию. Тем временем распогодилось; когда туристы вышли на привокзальную площадь городка, где памятник окружали побеленные тополя с изуродованными культями, небо над губернскими домами и над ободранной колокольней стало бежево-пудровым. Кэп разыскивал транспорт; его подначальные свалили рюкзаки и разбежались кто куда. Через десять минут Борис остался в обществе Игорька, Герыча и зябнущего Виктора Ивановича, который оседлал поклажу и разглядывал площадь с показным унынием, а потом обернулся к Герычу.

— Хороша чертовка? — спросил он вполне человеческим голосом, наблюдая, как Герыч буровит глазами Киру, которая у полуподвальной кулинарии примеривалась к ром-бабе в пергаментной обертке: прикидывала, охватит ли ее маленький ротик башню из сладкого теста, облитого сахарной глазурью. — Давай разевай варежку. Вон у людей-то — губа не дура… — Он скосился на ладную Галю, которая, поправляя косынку и покачивая бедрами, двигалась к ним через площадь, как танк, сметающий все на пути.

— Из кожи вон вылезла — буркнула Галя, замечая, что мужчины смотрят на Киру. — У нее, кстати, проявляющаяся помада… ну, химическая. Утром в койке просыпаешься, губы красные, прикольно. Она еще соски красит.

Подошел Помор, допивая на ходу бутылку минеральной, а Борис наклонился к его красному уху и тихо спросил:

— Я с ней кому-то дорогу перешел?

Помор поежился. Торчащее ухо из красного сделалось багровым — он скосился на Галю, пошевелил скулами и хмуро выговорил: