Читаем Леонид: Испания онлайн бесплатно

На аэродроме повисла мертвая тишина. Прошло всего несколько мгновений с того момента, как звук мотора окончательно смолк вдали, но за это время у меня в голове пронеслась целая буря мыслей. Секунды тянулись, как резиновые, и в этом вакууме безмолвия я кожей чувствовал приближение ледяного дыхания катастрофы.

Если Чкалов разбился — это конец всему. Сталин не просто ценил его как выдающегося летчика, Валерий был его личным другом, символом мощи советской авиации. Я прекрасно помнил, что в «моей» истории случилось с КБ Поликарпова после гибели Чкалова на И-180. Гнев Хозяина будет страшен и скор. На амбициозной программе И-17 тут же поставят жирный крест, а блестящая конструкторская карьера Александра Яковлева закончится, не успев толком начаться. Да и мои собственные перспективы после такого провала рисковали превратиться в неприятности труднопредсказуемого, но явно фатального размера.

Я покосился на Яковлева. На него было больно смотреть — за эти несколько минут ожидания он словно постарел лет на двадцать. Он стоял, вцепившись побелевшими пальцами в край планшета, и его застывший взгляд был устремлен туда, где за лесом исчез истребитель.

Звенящая, мертвая тишина, повисшая над бетонкой после исчезновения истребителя, казалась физически осязаемой. Яковлев стоял рядом со мной, замерев как соляной столб. Его лицо приобрело землистый оттенок, а губы беззвучно шевелились.

— В машину! Живо! — рявкнул я, первым сбрасывая оцепенение и хватая конструктора за рукав пальто.

Мы пулей запрыгнули в служебный «Студебеккер». Водитель, всё поняв без лишних слов, вдарил по газам. Тяжелая машина сорвалась с места, разбрасывая комья грязного снега, и на огромной скорости понеслась к кромке леса, за которой скрылся самолет.

Пока мы пробивались сквозь раскисшую весеннюю распутицу, меня колотила крупная дрожь. В голове билась одна-единственная, черная мысль: «Неужели всё? Неужели я своими руками, своим гребаным желанием ускорить испытания, только что угробил главную легенду советской авиации? Какой к черту эффект бабочки, это эффект кувалды!»

Машина с ревом проломилась сквозь редкий кустарник и вылетела на заболоченную, залитую талой водой опушку.

Посреди поляны чернела глубокая, рваная борозда взрытой земли. В самом конце этой борозды, метрах в ста от нас, лежал И-17. Он явно садился на брюхо в аварийном режиме. Но дыма не было. Самолет не загорелся.

А на помятом крыле, свесив ноги в перепачканных грязью унтах, сидел живой и относительно невредимый Валерий Павлович Чкалов.

Легендарный военлет раскуривал смятую папиросу, трясущимися руками чиркая спичкой, и во весь голос, с чувством, виртуозным многоэтажным крыл матом французских моторостроителей, невысокий перелесок и весеннюю погоду.

— Валерий Павлович! Живой! — Яковлев вывалился из остановившейся машины на ходу и, проваливаясь по колено в ледяную жижу, бросился к самолету.

Я с облегчением выдохнул так, что едва не сполз по сиденью. Жив, чертяка. Вытянул.

— Живой, Сашок, живой, — прохрипел летчик, сплевывая табачную крошку и принимая помощь конструктора, чтобы слезть с крыла. — Не дождетесь. А вот мотор этот французский — дерьмо редкостное.

Выйдя из машины, я пошел по мокрому снегу и грязи к разбитой машине, едва не потеряв по пути ботинки. Подойдя, оглядел и самолет, и пилота. На скуле Чкалова красовалась здоровенная ссадина, комбинезон был перемазан в масле и грязи, но глаза горели яростным, несломленным огнем.

Машина оказалась в худшем состоянии. Шасси было снесено начисто, дюралевое брюхо смято в гармошку, лопасти винта загнуты в причудливый бараний рог. В воздухе тяжело и тревожно пахло пролитым авиационным бензином, горячим маслом и горелой землей.

— Что случилось в воздухе? — я подошел вплотную, переходя сразу к делу. — Лопасти как ножом обрезало.

Чкалов глубоко затянулся и посмотрел на изувеченный винт.

— Всё шло как по маслу. Набрал пять тысяч, перевернул машину, дал ручку от себя, чтобы уйти в крутое пике. Как только нос пошел вниз и меня подвесило на ремнях — мотор чихнул пару раз и встал намертво. Тишина. Встречный поток винт авторотирует, а тяги ноль! Даю газ, чуть РУД не сломал — бестолку! Без обдува от винта рули высоты стали ватными. Ну, думаю, машину не вытянуть. А внизу-то — лес, мать его *~@^$#!

Он махнул рукой в сторону верхушек елей, у которых были начисто срублены макушки.

— Хорошо, на пикировании разогнался, так что скорости хватило, чтобы над самым лесом нос задрать и до поляны дотянуть. Вот, на брюхо в это болото плюхнулся. Земля мягкая, повезло. Был бы твердый грунт — раскатило бы нас с «ласточкой» тонким слоем.

Яковлев растерянно переводил взгляд с пилота на заляпанный грязью капот мотора.

— Но почему он встал? Двигатель надежный, на стендах часами гоняли…

— Поплавок, — жестко произнес я, и в этот момент фрагменты моего «послезнания» из другой эпохи окончательно сложились в четкую техническую картину.

И конструктор, и летчик удивленно уставились на меня.

— Обычная физика, Александр Сергеевич, — я подошел к капоту и постучал по нему пальцем. — Что происходит, когда самолет резко уходит в пике? Возникает отрицательная перегрузка. Бензин в поплавковой камере карбюратора по инерции бьет в потолок камеры. Поплавок мгновенно всплывает и намертво запирает игольчатый клапан. Подача топлива в жиклеры прекращается. Двигатель захлебывается воздухом и глохнет от кислородного голодания.

Чкалов нахмурился, прокручивая в голове мои слова, и вдруг с силой хлопнул ладонью по бедру.

— Мать честная! Точно! Как только повис на ремнях — так топливо и обрубило!

— И это не просто технический сбой, товарищи, — мрачным тоном продолжил я. — Это тактическая катастрофа. Представьте себе реальный воздушный бой. Враг уходит из-под атаки резким пикированием. Ты дашь ручку от себя, чтобы сесть ему на хвост, а мотор глохнет! И все: из охотника ты мгновенно превращаешься в падающую, беспомощную мишень. Так что ты — труп, Валерий Павлович. И любой наш летчик на такой машине — труп.

Яковлев побледнел еще сильнее, осознав всю глубину проблемы.

— Но ведь весь мир летает на поплавковых карбюраторах…

— Значит, мы будем первыми, кто от них откажется, — категорично отрезал я. — Эру поплавков на истребителях пора заканчивать.

Я еще раз окинул взглядом изувеченный серебристый планер, глубоко застрявший в подмосковной грязи. Остывающий металл тихо потрескивал.

— Не расстраивайтесь из-за разбитой опытной машины, Александр Сергеевич, — я ободряюще хлопнул Яковлева по плечу. — Это не провал. Отрицательный результат — тоже результат. Считайте, что это — бесценный урок, купленный очень малой ценой. Именно для того, чтобы выявлять такие смертельные конструктивные язвы до начала большой войны, мы здесь и собрались. Заворачивайте планер в брезент, вызывайте тягачи. Работы у нас прибавилось.

Пока мы ехали обратно, я напряженно обдумывал случившееся. «Захлебнулся», — весело говорил Чкалов, а у меня внутри от этой новости все похолодело. Я прекрасно знал, почему это произошло. С авиационными моторами, имеющими так называемый поплавковый карбюратор, такие фокусы случались нередко. Вся беда крылась в самой конструкции: поплавковая камера жестко завязана на гравитацию.

Пока самолет летит ровно или набирает высоту, поплавок исправно плавает в камере, открывая и закрывая клапан, поддерживая постоянный уровень бензина. Но при резком уходе в пике возникает сильная отрицательная перегрузка — сила, тянущая не вниз, а вверх. В этот момент поплавок попросту «зависает» в невесомости или бьется о верхнюю стенку камеры. Топливо начинает хлестать неравномерно. Двигатель получает либо слишком бедную смесь, либо смертельно богатую. Итог один: мотор чихает, теряет мощность и глохнет прямо в воздухе. В реальном бою остановка двигателя в пикировании — это приговор, ведь пилот теряет управление тягой и резко теряет скорость на выходе из маневра.

Приехав на аэродром, я дал текущие указания. В сущности, они были просты.

— Полеты прекратить! — рявкнул я так, что стоящие рядом механики вздрогнули. — Машину извлечь из болота. отремонтировать, зачехлить и в ангар. Александр Сергеевич, поехали разбираться подробно. Немедленн!

Радость от чудесного спасения нужно было срочно гасить, пока она не переросла в преступную расслабленность.

Через час мы сидели в кабинете при ЦКБ-1 авиазавода номер один. Собрались сотрудники КБ, вполголоса пересказывая друг другу результаты первых вылетов. Все были встревожены. Провал в таком деле был чреват разного рода последствиями.

— Ну что же, товарищи, — тихо, но очень внятно произнес я, окидывая взглядом коллектив. — Сегодня мы с вами чудом избежали расстрельного подвала. Вы понимаете, что если бы Чкалов не вытянул машину на одном голом мастерстве, нас бы уже паковали в «воронок»?

Конструкторы притихли. Яковлев побледнел и нервно сглотнул.

— Понимаю. Но мотор… мы же планер делали, Леонид Ильич! А раз проблема в моторе…

— Разбираться, кто делал планер, а кто мотор, следователь из НКВД не будет. Машина ваша. И проблема общая. Первое — это поплавковый карбюратор. На пикировании он нас угробит.

— И что вы предлагаете? Законы физики отменить? — защищаясь, огрызнулся конструктор.

На этот вопрос у меня уже был готовый ответ. В моей «родной» истории точно такая же, крайне опасная ситуация приключилась с английскими истребителями во время Битвы за Британию. Немецкие «Мессершмитты» с их моторами прямого впрыска легко уходили из-под удара с отрицательной перегрузкой, а двигатели «Роллс-Ройс» с поплавковыми карбюраторами захлебывались и глохли. И тогда было найдено простое, хоть и временное решение, спасшее жизни сотням пилотов — так называемая «шайба мисс Шиллинг», названная в честь придумавшей ее женщины-инженера.

— Для начала — обмануть! — вдохновенно произнес я. — Пока мы не решим вопрос кардинально, придется поставить в топливную магистраль ограничительную шайбу с калиброванным отверстием. Она будет пропускать ровно столько горючего, чтобы на максимальных оборотах мотор не захлебывался избытком при скачках давления.

Присутствующий при разговоре пожилой ведущий инженер КБ недоверчиво хмыкнул:

— Шайбу? Кустарщина какая-то… Это же просто костыль, товарищ начальник! — Это не костыль, а единственный шанс дожить до завтрашнего дня и продолжить испытания, — жестко отрезал я. — Да, это временное решение. А вот в будущем… — я сделал паузу и посмотрел прямо в глаза Яковлеву. — В будущем я обязательно поставлю перед Климовым вопрос ребром: никаких поплавков на новых модификациях М-100. Будем делать непосредственный впрыск топлива.

Яковлев удивленно вскинул густые брови:

— Впрыск? Как на тяжелых дизелях? — Александр Сергеевич недоверчиво покачал головой. — Леонид Ильич, это же нужна ювелирная точность обработки! Топливные насосы высокого давления, форсунки, синхронизация… Наш авиапром такую тонкую механику не потянет, брака будет море.

— Потянет, — жестко парировал я. — Это вопрос выживания наших ВВС. Специнспекция ЦК берет эту тему под свой полный контроль. Я выбью целевые фонды и подключу к вам лучшие умы из профильных дизельных институтов. Возьмем их наработки по насосам и адаптируем под авиационный бензин. Сделаете впрыск — получите мотор, который будет тянуть в любом положении, да еще и прибавку к мощности даст за счет точной дозировки.

Тут же я вспомнил свою прошлогоднюю поездку в Штаты. Ведь я же выбил, выгрыз это оборудование «Америкен Бош» для систем впрыска! С ним мы могли бы навсегда забыть о капризных карбюраторах. Может, надо было сразу озадачить Климова? Совместить освоение «Испано-Сюизы» и е модернизацию?

Но тут же одернул себя — нет, нельзя. Все я сделал правильно. В Рыбинске на двадцать шестом заводе сейчас и так искры летят: «Испано-Сюизу» М-100 осваивают с огромным скрипом, рабочие и инженеры спят у станков. Грузить их еще и непосредственным впрыском — значило просто сорвать серию. И в производство пошел бы этот пакостный, бесперспективный И-16.

Увы, все не так просто. Непосредственный впрыск — дело будущего. Дай бог к 38-му году освоим. А пока приходится терпеть, работать с тем, что есть, и молиться на мастерство пилота.

Яковлев задумчиво кивнул, что-то быстро записывая в блокнот. Кризис с мотором мы временно купировали, переведя стрелки на производственников, но оставалась еще одна, не менее острая проблема.

— Второе, — я постучал карандашом по столу, переходя к аэродинамике. — Низкая скорость, выявленная в первом полете. Совершенно понятно, что у нас огромные проблемы с культурой исполнения. Машина шершавая, как напильник. Нужно подровнять стыки панелей — хотя бы киянкой осадить, зашпаклевать неровности, убрать хлопуны обшивки.

Яковлев поморщился, словно от зубной боли.

— Я согласен, Леонид Ильич. Но этого мало. Вылизывание обшивки добавит нам, ну, может быть, 15–20 километров в час. Не более. Главный тормоз — это система охлаждения. Очень большое сопротивление дает радиатор. Хоть мы и сделали всё возможное для лучшего капотирования, его сопротивление остается существенным.

Очень большое сопротивление дает радиатор. Хоть мы и сделали всё возможное для лучшего капотирования, его сопротивление остается существенным.

Я нахмурился, лихорадочно перебирая в уме варианты. Как в реальной истории авиаконструкторы решали эту проклятую проблему? Может быть, спрятать радиатор вообще, выведя его из набегающего потока глубоко внутрь фюзеляжа? Нет, тогда придется тратить изрядную долю мощности двигателя на привод тяжелого вентилятора для принудительного обдува. Перейти на этиленгликолевые радиаторы? Да, можно, они компактнее. Но это потребует серьезной переделки самого мотора — горячий этиленгликоль вызывает очень сильную коррозию, с которой наши сплавы пока не справятся. Испарительное охлаждение? Абсолютно бесперспективно, слишком уязвимо в бою, и не стоит даже пытаться тратить на это время. Но ведь было же какое-то изящное решение… Именно связанное с аэродинамическими особенностями обтекания радиаторной решетки…

И тут в памяти яркой вспышкой возникла конструкция знаменитого американского истребителя «Мустанг» из моего послезнания. Ну конечно!

— Александр Сергеевич, — медленно начал я, глядя на расстроенного конструктора. — А что, если радиатор будет не замедлять полет, а, наоборот, немного ускорять движение самолета?

Яковлев недоверчиво прищурился, явно ожидая подвоха.