Читаем Ледоход онлайн бесплатно

Пароходика еще не было видно, но надъ зеленой стной высокихъ камышей, загораживавшей рку почти до самой половины, уже клубился жиденькій, бурый дымокъ, и на пристани поднялась лнивая возня.

Люди и хлопотали, и галдли, что-то тащили и убирали, но замтно было, что все это они продлываютъ вяло, безъ увлеченія и интереса, по привычк, изъ неодолимой необходимости, скучной и нудной. Даже ругались нехотя, и одинъ только пароходный агентъ, рыжій, кривоногій еврей, въ грязномъ, чесучовомъ пиджак, съ изумительно длинными, отвисшими карманами, орломъ носился взадъ и впередъ и во всю глотку, съ видимымъ наслажденіемъ, оралъ и отдавалъ приказанія.

На пристани, — двухъ десяткахъ гнилыхъ, осклизлыхъ досокъ, — этотъ щупленькій человчекъ былъ царемъ. Здсь была его сила и власть, и ужъ онъ пользовился этимъ счастьемъ, широко и съ упоеніемъ. Онъ командовалъ съ такой суетливостью, съ такой напряженной крикливой озабоченностью, какъ если бы и пристани, пароходику, и всмъ людямъ, на немъ находившимся, угрожала немедленная и страшная опасность. Онъ бранился, угрожалъ, ужасался, раздавалъ подзатыльники, — и старый извозчикъ Онисимъ Заверюха, поджидавшій пассажировъ, не дерзалъ взойти на пристань, а скрывался на берегу, за будкой, и изъ этого безопаснаго далека, задумчиво поглядывая на орла въ чесуч, тихонько бормоталъ:

— Отто окаянный!.. Правду люди кажуть: не агентъ, а гинтъ [1].

— Прочь оттудова! — горланилъ орелъ, указывая короткой рукой на молоденькую, лтъ семнадцати, двушку, стоявшую на краю пристани. — Мамзель, потрудитесь оттудова прочь!.. Ишь, смотри-ка на нее! Думаетъ, когда въ шляпк, такъ надо тамъ стать… Колотушку съ парохода будутъ бросать. Колотушка очень станетъ разбирать, кто въ шляпк, кто въ платк. Такъ по голов трахнетъ — мое почтеніе…

Пароходъ выползъ, наконецъ, изъ-за камышей.

Гулко хлопая колесами и распространяя тяжелый смрадъ — смсь запаховъ машины, соленой рыбы и дыма, — грязненькій, убогій, съ хрипомъ, съ храпомъ, вздрагивая и покачиваясь, подошелъ онъ къ пристани и навалился ободраннымъ бокомъ на край ея. И оттого, что пассажиры — ихъ было десятка три — столпились на одной сторон, хранящій Левіаанъ накренился на эту сторону, а другую быстро поднялъ кверху.

— Назадъ! На той бокъ, на той бокъ! — отчаянно затопалъ ногами агентъ. — Назадъ, мазепы, арестанты…

Пассажиры почти вс были палубные, — народъ бдный, обшмыганный и покорный. Классныхъ было всего трое: какой-то военный, сдоволосая дама съ четырьмя одинаковыми собачками и судебный слдователь, который былъ до того пьянъ, что сходя съ парохода чуть не свалился въ воду.

— Билеты ваши, билеты подавайте, черти, мазепы босоногіе… Благодарю васъ, барыня. Дама съ четырьмя собачками величественно прошла передъ агентомъ. — Билеты наготовьте!

Однимъ изъ первыхъ сошелъ съ парохода молодой человкъ лтъ двадцати-двухъ, смуглый, худощавый, съ легкимъ пушкомъ на подбородк, съ большими, ласково улыбающимися глазами. Онъ улыбался своей сестр,- той самой молоденькой барышн, которой только-что угрожалъ колотушкой распорядительный агентъ въ чесуч. Но двушка еще не замтила пріхавшаго и, съ видимой тревогой, глазами искала его въ толп на пароход.

— Вотъ же я, Соня! — сказалъ молодой человкъ, и взялъ сестру за руку.

— Ахъ, Яковъ!

Они обнялись и крпко расцловались.

— Уходите-съ отсюдова, уходите! — свирпо заоралъ вдругъ агентъ. — Отъ, нашли мсто гд цаловаться! Что ты на нихъ скажешь, а!

Держась за руки, молодые люди отошли въ сторону.

— Здоровъ?.. Пріхалъ благополучно?

— Вполн благополучно… Дома какъ?.. А ты ничего… выглядишь хорошо.

Въ глазахъ Якова, оглядывавшаго сестру, появилось то выраженіе безпокойства и тайнаго страха, которое часто бываетъ у человка, когда онъ близкому, горячо любимому существу, говоритъ слова ободренія, а самъ словамъ этимъ не вритъ, и весь холодетъ и сжимается оттого, что врить нельзя…

— Да, мн лучше, я поправляюсь… Ну что же, разсказывай, парижанинъ, говори: вдь много интереснаго видлъ.

— Господинъ… баринъ… пожалуйте чемоданъ… Извозчика надо?..

— Я повезу.

— Вотъ я повезу.

— Вотъ лучше я.

На пристани и на берегу, между извозчиками, шла уже отчаянная борьба за сдока, и человкъ десять накинулось теперь на Соню и ея брата. Рвали изъ ихъ рукъ чемоданы, рвали ихъ самихъ, тащили за полы, за рукава, расхваливали своихъ лошадей, свои фургоны, самихъ себя, и съ умоляющими нотами и жестами просили «дать заработокъ».

Яковъ остановился въ смущеніи: картина давно знакомая, хорошо знакомая; но за два года отсутствія онъ уже отвыкъ отъ нея, и теперь эта дикая борьба за грошовый заработокъ производила на него особенно гнетущее, почти ошеломляющее впечатлніе. Онъ стоялъ растерянный, и ему какъ то неловко и совстно было, что есть у него вещи, чемоданъ, подушки, что его упрашиваютъ, въ немъ нуждаются, что отъ него зависитъ «осчастливить» извозчика, предоставивъ отвозить себя…

— Господинъ… баринъ… дозвольте… я дешево возьму, я отнесу ваши вещи.

Сдой, измученный еврей, фигуркой похожій на мальчика, угасшими глазами смотрлъ на Якова и протягивалъ къ нему руки, какъ въ молитв.

— Я отнесу… за пять копекъ… до дому, до вашего, до самой квартиры… куда надо… куда захочете.

Но уже одинъ изъ извозчиковъ вырвалъ изъ рукъ Якова чемоданы и, взваливъ ихъ на свой фургонъ, сталъ взбираться на него самъ.

— Садитесь же, что ихъ слухать! Разв они что понимаютъ! Разв у нихъ кони! — весело горланилъ извозчикъ-побдитель. — Ползутъ, какъ вошь по струн. А я васъ доставлю въ двадцать минутъ, въ одинъ моментъ… Посмотрите, какой фургонъ, прямо экспресный поздъ, и больше ничего… Садитесь, садитесь, сейчасъ увидите, какъ полетитъ.

Сдой еврей съ тоской и болью смотрлъ на чемоданы Якова, которыхъ ему бы, пожалуй, и не поднять, и губы его беззвучно шептали…

«Экспресный поздъ» тронулся.

Дорога шла вдоль рчного берега, и грязь была зсь такая, что лошади, жалкія и облзлыя, съ язвами на спин и опухолями на ше и колняхъ, еле вытаскивали ноги. Весной рка здсь разливалась и мсяца на полтора превращала окрестности въ непроходимую топь. И теперь еще, лве, у камышей, сверкало обширное болото, гнилое и смрадное. Ядовитыя испаренія желтоватою мутью тяжело стлались надъ какой поверхностью, медленно, но неудержимо расползались по сторонамъ, обволакивали и городъ, и деревни и развивали въ нихъ злыя болзни…

Во время разлива къ рк добираться приходилось «горой», и это было мученіемъ и для лошадей, и для людей. Къ концу апрля, когда подсыхало, здили уже «низомъ» по мстности, которая не измнила своего вида съ самаго того момента, когда ее создалъ Господь…

И теперь по этой мстности тащилось нсколько подводъ и плелись люди, изломанные и скрюченные подъ тяжестью огромныхъ узловъ…

Направо отъ дороги поднимался крутой, срый обрывъ, усянный множествомъ небольшихъ камней. Здсь были каменоломни. Рзали камень, возили въ городъ, но тамъ онъ никому не былъ нуженъ, такъ какъ ужъ нсколько лтъ кряду были неурожаи, дла шли плохо, и никто не строился… Мстами къ дорог подбгала открытая степь, и въ ней все было выжжено засыпано пылью, и только кое-гд торчали умирающія стебли будяка, да одинокіе кусты колючекъ… Все вокругъ имло видъ убогій, жалкій, все говорило о нищет, неустройств,- и болью подавленности, и тоской умиранія вяло отъ разбросанныхъ мстами хатъ и отъ встрчавшихся изрдка человческихъ фигуръ…

— Такъ разсказывай же, — обратилась Соня къ брату. — Я такъ ждала тебя… Видлъ ты много… Видлъ Герцля?

— Видлъ…

Въ глазахъ двушки отразилась не то зависть, не то нетерпніе.

— Необыкновенный онъ, правда? Удивительный?

— Ничего необыкновеннаго я въ немъ не нашелъ, — спокойно отвтилъ Яковъ. — Удивительно только то, что человкъ этотъ могъ увлечь за собой такъ много неглупыхъ людей.

Соня встрепенулась.

— Такъ!.. ты все прежній!.. На тебя ничто не вліяетъ, и ты все-таки противникъ сіонизма.

— А ты полагала, что если посмотришь на Герцля, то такъ сейчасъ же и перебжишь на его сторону? — усмхнулся Яковъ.

— Не могу я это слышать! — на лиц Сони появилось выраженіе острой боли. — Я ужъ вижу, въ чемъ дло: ты сейчасъ станешь мн пть про «общую работу», про великіе идеалы всего русскаго народа, и все такое… А я теб скажу, что все это слова, слова и слова… И химера.

— Разумется… Зато ужъ возсозданіе еврейскаго царства — не химера.

— Конечно, нтъ! — съ силой сказала Соня. — Это вещь трудная, страшно трудная, но это ни въ какомъ случа не химера… Это не химера уже потому, что этого хочетъ народъ, — понимаешь? — весь народъ! А если чего-нибудь хочетъ цлый народъ, то онъ своего добьется.

— «Цлый народъ, цлый народъ»… Въ томъ-то и штука, что народъ вовсе не съ вами. Народъ хочетъ обновить свою жизнь, но народъ нисколько не стремится въ Сіонъ.

— Нтъ, онъ туда стремится! Онъ стремится туда, потому что лучше васъ, искалченныхъ, слабыхъ и сбитыхъ съ толку неврастениковъ, понимаетъ, что вн Сіона никакое обновленіе для него невозможно…

Соня очень походила на брата: тотъ же носъ съ горбинкой, т же темные, выразительные глаза, т же полныя губы и продолговатый овалъ лица. Но у нея щеки были впалыя, глаза глубже, и лежали подъ ними густыя, синеватыя тни. И вся она была какъ-то нервне, стремительне брата, сосредоточенне и строже. Въ голос Якова порою слышалось сомнніе, иронія, — нжная, печальная иронія, та самая, которая не дешево обходится, которая рождаетъ въ сердц и боль, и тоску, а иногда и холодное отчаяніе. Соня же сомнній не знала, не любила ни ироній, ни шутокъ, говорила всегда серьезно, а спорила съ горячностью, со страстью, съ врой незыблемой. Она не любила недомолвокъ, презирала колебанія, рубила съ плеча, и ужъ если врила или любила, то до самозабвенія, до абсурдныхъ словъ и поступковъ. Ея лицо, когда она спорила, длалось строгимъ, суровымъ, глаза разгорались, разгорались и щеки, и при взгляд на нее становилось ясно, что переубдить ее, или даже только поколебать, невозможно такъ же невозможно, какъ не возможно сдлать холоднымъ огонь… И еще становилось ясно, что недолговчна она, эта хрупкая двушка, съ узенькими плечиками, съ тоненькой шеей, съ голосомъ, въ которомъ и ненависть мятежника, и пламень пророка, и ужасъ передъ тяжестью жизни…

— И погоди, погоди! посмотришь, что будетъ съ нашимъ движеніемъ лтъ черезъ восемь, десять! — вскричала Соня.

Яковъ не отвтилъ. Но нсколько минутъ спустя, обводя задумчивымъ взглядомъ разстилавшійся впереди унылый пейзажъ, онъ глухо проговорилъ:

— Если бы нашлись знающіе, предпріимчивые люди, какой отличный портъ можно бы здсь создать! А теперь хлбъ грузится за десять верстъ отъ города, по этакой вотъ дорог, и доставка его отъ города до пристани стоитъ въ шесть разъ дороже, чмъ доставка отъ пристани до Лондона… Почти каждый годъ наводненія уносятъ у нищаго населенія послдній скарбъ… Потомъ все гніетъ, разлагается, мучаютъ лихорадки, тифы, мрутъ безъ числа… И голодовки, и безправіе, и насиліе, и темнота духовная… ужасъ!..

Соня молчала, но по лицу ея проходили какія-то странныя тни, и было видно, что слова брата ее раздражаютъ и злятъ…

Подвода поднялась на пригорокъ. Грязи уже не было, а носилась тучею густая, срая пыль, и сквозь мутную пелену ея затемнли кривые и жалкіе домишки городка, тяжелый куполъ собора и огромное зданіе тюрьмы…

Навстрчу плелась телга съ длиннымъ дышломъ, но лошадка была одна, и это напоминало искалченнаго однорукаго человка. На телг пьяная баба издавала дикіе, пронзительные возгласы, — она не то плакала, не то пла, а мужикъ, тоже пьяный, оглашалъ воздухъ скверной руганью и дятельно стегалъ кнутомъ то по одинокой кляченк, то по баб… И блли вдали кладбищенскіе кресты и небольшая церковка, и отъ этого крики пьяныхъ людей казались чмъ-то непонятнымъ, неправдоподобнымъ…

— Наводненія, отсутствіе порта, тифы и вся эта нищета и уродства — мн до этого нтъ никакого дла, — угрюмо проговорила Соня. — Ни малйшаго!

— Это легко понять, — усмхнулся Яковъ, — потому что наводненіе еврейскіе дома вдь обходитъ, и тифъ и лихорадки тоже вдь въ нихъ не проникаютъ… Что за ребячество, Соня! — повысилъ онъ голосъ. — Разв ты и въ самомъ дл не видишь связи между этой общей неурядицей и положеніемъ нашего народа?

— Очень ясно вижу. Но я вижу и то, что когда вся неурядица исчезнетъ, и сдлается въ Россіи рай земной, намъ все таки будетъ здсь скверно.

Въ выраженіяхъ горячихъ и торопливыхъ Соня стала развивать свою мысль. Другіе народы никогда не сживутся съ евреями, — это доказано цлымъ рядомъ вковъ. Евреи много длали для націй, среди которыхъ жили, двигали впередъ науку, искусство, совершенствовали формы общественной жизни, были всегда первыми въ рядахъ борцовъ за свободу, отдавали всю свою энергію, свои силы и дарованія, и жизнь, и за все это имъ платили потомъ жестокостями, кровавыми расправами, презрніемъ и гнетомъ. Евреи везд были паріями, и теперь они тоже паріи, — даже въ самыхъ передовыхъ странахъ, даже тамъ, гд они пользуются всми политическими правами. И такъ оно будетъ всегда, всегда… И выходъ поэтому ясенъ: домой, къ себ. И не жить больше среди чужихъ, и для чужихъ не работать.

— Все это пустое, — сказалъ Яковъ.

И онъ сталъ разбивать доводы сестры.

Онъ расходился съ Соней во всемъ. По его мннію, между христіаниномъ-рабочимъ и евреемъ-рабочимъ больше общаго, чмъ между евреемъ-рабочимъ и евреемъ-банкиромъ. Раздляютъ людей не принадлежность ихъ къ той или иной религіи или національности, а классовыя перегородки. Если даже предположить, что евреямъ удалось бы создать свое государство, то и въ этомъ своемъ углу власть и сила, и вс богатства захвачены были бы кучкой патриціевъ, а народъ томился бы въ рабств. Феодалъ еврей нисколько не лучше феодала иныхъ національностей. Все дло въ классовыхъ перегородкахъ. Когда эти перегородки будутъ снесены — вс люди объединятся въ одну семью, не будетъ ни паріевъ, ни патриціевъ, и евреи сравнятся со всми.

— Вздоръ!.. — перебивала брата Соня, — ты говоришь чистйшій вздоръ. Я сейчасъ теб это докажу.

Споръ разгорался, ожесточался.