Читаем Лангуста с мочёными яблоками онлайн бесплатно
Говорят лангусты и омары — это большие раки, которые живут в тёплых морях. Кто из них с клешнями и есть старший брат нашего речного рака, потому как вдвое крупнее, а кто без — не знаю. Никогда не видел. Но наслышан. Наверное, с пивом хорош. Большинство наших соотечественников не знает о существовании этих самых лангустов — омаров, тем не менее, они существуют. К чему всё это я говорю? Да, прежде всего, к тому, что всё прочтенное далее (если вы дочитаете до конца), хотя и необычно, но чистая правда.
Эту удивительную историю, происшедшую в конце последнего действия нашего грандиозного экспериментального спектакля, поставленного большевиками, рассказал мне один мужик, попутчик, с которым я познакомился в поезде Москва-Киев. Отчего-то воспылал он ко мне доверием. Впрочем, я замечал за собою такие способности. То есть, часто, даже совершенно незнакомые люди рассказывали мне совершенно интимные подробности из своей жизни, которые далеко не каждому близкому человеку или духовнику изложишь, а уж незнакомому человеку — и подавно. Наверное, в другое время я должен бы стать священником либо врачом-психиатром. Но — не судилось. Тем не менее, попутчик мой не только рассказал мне историю, происшедшую с младшим научным сотрудником Филиппом Аркадьевичем Пстыго, но и передал его дневники по возвращении в Москву. Догадываюсь, этот мужик служил то ли в дурдоме, то ли на Лубянке. Видимо кризис души и экономики подвиг его на этот поступок, противоречащий служебным инструкциям. Тем не менее, в мои руки попал интересный материал, которым я и попытался поделиться с вами. Вы считаете, что лангусты не идут с мочёными яблоками? Возможно. Но если хорошо замочена антоновка, со смородиновым листочком, под рюмочку хорошей водочки — хорошо идёт. Должен вам признаться, на днях я отведал новую старую водку. Она называется Украинская Водка Оковита. В переводе со старобурсацкого — Вода Жизни. Или, как говорят латиняне — Аква Вита. Рекомендую. Даже если не будет мочёной антоновки, я уж не говорю о лангустах и омарах. Был бы хлеб и сало. Если же у кого-нибудь возникнет подозрение, что я тайно агитирую за геноцид россиян с помощью алкоголя — плюньте тому в глаза. В умеренных дозах и водка есть Аква Вита.
Просвещённый нынешней нормальной школой читатель, познакомившись с этими заметками о необыкновенных приключениях, случившихся с младшим научным сотрудником одного из уважаемых и весьма важных НИИ самой уважаемой Академии Наук Филиппом Аркадьевичем Пстыго, плюнет три раза через левое плечо и скажет: «Экая чушь. Да быть этого не может! Потому что это противоестественно. И вообще, потому что этого не может быть никогда!»
Впрочем, если бы каких-нибудь сто лет тому назад некоторым гражданам, скажем, пришлось ознакомиться с впечатлениями Нейла Армстронга, полученными им от путешествия по Луне, то эти самые граждане высказали бы своё отношение к такой информации точно также.
Потому автор просит уважаемого читателя воздержаться от скоропалительных суждений, набраться терпения и…, В общем, многого мы ещё не знаем и ещё большего не можем объяснить. Тем не менее, уверяю, что всё рассказанное — сущая правда. И почерпнута мной из записок (как я уже упоминал) магистра общественных наук Иллинойского Университета Филиппа Аркадьевича Пстыго. Его откровенных рассказов за чашкой доброго индийского чая, личному знакомству автора с Их Превосходительством, Доктором и Профессором истории и философии Ферапонтусом Попеску 37-м Котом, а также Доктором медицины, Белой и Черной Магии Мариэттой 45-й Пусси.
Итак, скромный младший научный сотрудник Филипп Аркадьевич Пстыго возвращался с банкета…
…данного по случаю защиты кандидатской диссертации на тему, впрочем, тема здесь не имеет никакого отношения к нашему рассказу. Возвращался Филипп Аркадьевич пешком поздним вечером потому, что жил наискосок от ресторана, где происходили упомянутые торжества. И нужно-то было ему пересечь две улицы и обширный сквер между ними.
Кроме прочувствованных речей, поздравлений и даже поцелуев, на банкете резво поглощались всяческие деликатесы под звон бокалов и крики «ура». Нужно отметить, что во времени торжество происходило, когда в стране, раскинувшейся на 1/6 суши, царило относительное благоденствие и изобилие. По крайней мере, в городах столичных, названное позже прогрессирующим застоем.
Алкогольные пары сделали своё черное дело. Тело Филиппа Аркадьевича упорно пыталось принять горизонтальное положение, хоть он сознательно сопротивлялся этому желанию. Понятно, что такая борьба между алкоголем внутри организма Филиппа Аркадьевича и его сознанием придавала его телу характерное колебательное движение с переменной частотой и амплитудой, если выразиться по-научному.
На беду (а может быть на счастье, ведь в нашем мире всё относительно, что признали в последнее время даже самые закоренелые догматики), эти колебательные движения движущегося по плоскости тротуара тела уважаемого МНС, заметил подвижный патруль милиции, строго следящий за выполнением гражданами законоуложений, касающихся непримиримой борьбы с зелёным змием. Респектабельный вид Филиппа Аркадьевича послужил дополнительным раздражителем патрулю, считавшему, что наша интеллигенция должна подавать пример всем остальным гражданам и не появляться в общественных местах, прежде всего на улице, в состоянии даже лёгкого опьянения. А то, что Филипп Аркадьевич относился именно к этой категории населения, у милицейского патруля не вызывало ни малейшего сомнения.
Когда перед Филиппом Аркадьевичем возникли два стройных молодца в серых форменных тужурках при галстуках, он сразу понял, что ему придётся сейчас войти с ними в дипломатический контакт по поводу его, Филиппа Аркадьевича, физического состояния. Нужно сказать, что у Филиппа Аркадьевича не было никакого опыта на сей счёт, так как он впервые в жизни ощутил это странное состояние опьянения алкоголем, которое вовсе не доставило ему никакого удовольствия. Дело в том, что ни дед, ни отец, ни, естественно, сам Филипп Аркадьевич не питали ни то чтобы пристрастия к алкоголю, но даже с полным отвращением относились к спиртному и людям, злоупотребляющим оным, коих в просторечьи называют пьяницами.
Филипп Аркадьевич с полной ответственностью сознавал, что его нынешнее состояние есть вызов обществу и даже самому законодателю. И, тем не менее, он попытался объяснить молодцам, что если он и нарушил, то не умышлено, и вполне заслуживает снисхождения.
— Товарищи, я-а виноват… Был банкет… Можете меня поздравить. Я — кандидат, — пролепетал Филипп Аркадьевич.
Это была его первая ошибка.
— Да. Да, конечно, мы вас поздравляем, гражданин. Придётся вам отправиться с нами. Вы безусловно кандидат. В вытрезвитель.
— Но-о… прстите… Я тут живу… Напротив…
Это была его вторая ошибка.
— Все живут напротив, — сказал милиционер, который, как показалось Филиппу Аркадьевичу, был повыше. Филипп Аркадьевич вдруг ясно осознал, что перед ним стена, подпираемая Законом, и что он совершенно бессилен пробить её своими такими простыми и ничего не весящими аргументами, и, тем более, попытаться разжалобить его блюстителей и выхлопотать у них себе милости. Как это часто бывает у людей, оказавшихся в подобной ситуации, Филипп Аркадьевич попытался попросту бежать.
И это была его третья ошибка.
Он оттолкнул милиционера, который, как ему показалось, был пониже и рванулся вперёд, изображая бег. Если это жалкое движение по синусоиде можно назвать бегом. Конечно же, опытные патрульные ждали от него этого поступка и тут же среагировали на него. Филипп Аркадьевич споткнулся о подставленную ногу и почувствовал резкую боль в плечах от заламываемых назад к затылку рук. Впрочем, эту боль он реально ощутил уже лёжа на земле, зарывшись лицом в палые листья.
— С-сдаюсь… Я больше не буду… — прохрипел Филипп Аркадьевич.
Потом он ощутил, как его подняли на ноги, при этом кажется что-то где-то треснуло и отвалилось — ни то шов, ни то пуговица. Тело его двигалось как-то неестественно. Перед глазами мелькали листья, мокрый тротуар, нечищеные ботинки милиционеров, стволы деревьев в сквере и ехидно мигающая вывеска ресторана. Ощущение невесомости или непродолжительного свободного падения в пространстве, пожалуй, было последним, что он помнил, так как умелым толчком сзади в место, к которому в детстве иногда прикладывалась родительская рука отнюдь не с целью ласки, был отправлен в черный кузов машины спецмедслужбы. Филипп Аркадьевич ударился головой о что-то твёрдое. Ему не было больно, а даже совсем наоборот, наступило приятное удовлетворение, напрочь выключившее все ощущения. Что было дальше, Филипп Аркадьевич совершенно не помнил. Вплоть до момента его пробуждения утром следующего дня.
Филипп Аркадьевич нашел своё тело несколько помятым, что выражалось в наличии синяков на предплечьях рук, а также ссадин на коленях и тупой боли в области рёбер в правой части грудной клетки. Во рту было гадко, как в казарме перед подъёмом. Большой шершавый язык едва помещался во рту. Очень хотелось пить. Чего-нибудь остренького. Кваску или морсу клюквенного, какой пивал он ещё в детстве. А ещё лучше бы рассольчику огуречного или квашеной капустки поесть. Ранний солнечный лучик пробивался сквозь пыльные стёкла зарешетченного окна, и редкие пылинки плясали в нём во всех трёх направлениях..
Филипп Аркадьевич вздохнул. Он вспомнил, что нынче суббота. На работу идти не нужно. Дома его никто не ждёт, потому что жил он один в двадцатиметровой комнате коммунальной квартиры. Комната ему досталась в результате обмена после развода. Ему стало жалко себя и он, как в детстве, шмыгнул носом.
«Придётся заплатить штраф. Или ещё чего». — Подумал Филипп Аркадьевич. По своей неопытности в подобных делах он смутно представлял последствия своей ночевки в вытрезвителе. Филипп Аркадьевич вздохнул, вспомнив, как «разбирали» на собрании лаборанта Витю за то, что он «оскорблял своим видом человеческое достоинство в электричке». — «И обо мне так напишут, — подумал Филипп Аркадьевич, — Бр-р! Ужас-то какой!», — продолжал размышлять Филипп Аркадьевич. — Я никого не оскорблял. И не видел-то меня никто! Кроме милиционеров. Правда, я тоже хорош. Напился. Со всеми чокался. Расхрабрился! Нашел повод —. «остепенился». Фу! Гадко как… «Обогатил науку»… «Вступил на стезю»… Гы-ык…», — икнул Филипп Аркадьевич.
— Ну-ка, алкоголики-шизофреники, подъём! Будя за казённый счёт лапать подушки! Ваше время истекло! Всем подниматься, прибираться, вон выметаться! — Этот монолог здоровенного детины в глухом сером халате, завязанном тесёмочками за спиной, оторвал Филиппа Аркадьевича от грустных размышлений.
Санитар заполнил своим громадным телом дверной проём, и оголенные по локоть его мощные мускулистые предплечья, заканчивающиеся крупными ладонями молотобойца, ничего хорошего не предвещали.
Филипп Аркадьевич мигом вскочил, зябко поёживаясь, не желая более вступать ни в какие контакты со служителями Закона. Голова у Филиппа Аркадьевича кружилась, тело ныло переутомлением и тупой болью синяков. Тем не менее, он проворно стал застилать койку, вспомнив казарменные порядки не столь далёкой молодости. Ещё несколько человек с синими помятыми лицами нехотя поднялись с коек и, семеня истонченными алкоголем ногами, поспешили к двери.
— О-о! Молодцы! Учту в следующий раз вашу дисциплинированность. — Пробасил детина. — Но-о, а вы, что жа? Специального приглашения ждёте? — повернулся в сторону тех, кто ещё не нашёл в себе силы оторваться от постели.
Он шел вдоль коек и ловким ударом носком сапога снизу койки «вышибал» из её объятий заспавшегося клиента. Эта мера воздействия подействовала совершенно безотказно. Через две минуты все обитатели палаты были уже на ногах.
Как бы там ни было, но минут через двадцать, ополоснув лицо холодной, как лёд водой, Филипп Аркадьевич стоял у стола дежурного с узелком своих вещей.
— Вот тут распишитесь. Претензий нет? Всё на месте? — угрожающе спросил лейтенант.
— У меня тут, товарищ лейтенант, начал Филипп Аркадьевич…
— Гражданин начальник нужно говорить, — резко оборвал его лейтенант.
— Да. Гражданин начальник, — продолжал Филипп Аркадьевич. — У меня в бумажнике были ещё семьдесят три рубля, а на руке часы. Японские. Сейко.
— Возможно. Пить меньше надо. Вас подобрали в парке на куче листьев. Привезли сюда в бесчувственном состоянии. Так написано в протоколе. Вместо того, чтобы поблагодарить нас за работу, вы ещё претензии предъявляете. Не исключено, что вас ограбили до того, как подобрали. Можете написать заявление. Но, предупреждаю, это почти на сто процентов бесполезно. Найтись ваши часы могут чисто случайно. Повторяю — вы были в бессознательном состоянии. Так написано в протоколе. Подобраны и доставлены сюда. Диагноз наших специалистов — тяжёлое алкогольное отравление. Будем оформлять на вас бумаги по месту работы и на взыскание штрафа.
Филипп Аркадьевич посмотрел в глаза лейтенанту. Они светились честностью и вниманием отличника по основам общественных наук. И подписал бумагу.
На дворе была такая же мерзкая слякотная погода, как и вчера. Ещё не было холодно, но после жарких солнечных дней бабьего лета, эта мелкая водяная пыль, висящая в воздухе и укрывшая плотным покрывалом город, не располагала к прогулкам. Улицы были пустынны. Лишь редкие прохожие попадались навстречу. Да и то Филипп Аркадьевич старался не смотреть на них, опуская голову вниз, опасаясь встретить кого-либо из знакомых.
«Странно, — подумал Филипп Аркадьевич, — Ведь в этой чертовой камере, ни то палате я проснулся и увидел солнечный луч. Не может же за какой-нибудь час так измениться погода! А, впрочем… Я что-то стал слишком впечатлительным. В этой унылой серости и простой свет пасмурного дня покажется лучом солнца… Господи, какая-то романтическая мразь лезет в голову».
Приближаясь к тому злополучному месту, где он был «обезврежен и схвачен», как опасный преступник, Филипп Аркадьевич поморщился и свернул в сквер. Под ногами шуршал упругий ковёр листьев, увлажнённых осенней мокротью. Они даже не шуршали, а хлюпали собравшимся на них обильным конденсатом. На душе у Филиппа Аркадьевича было прескверно. Домой идти не хотелось. Пустая запущенная холостяцкая комната не способствовала улучшению настроения. Филипп Аркадьевич свернул в боковую аллейку и направился к старой беседке литого узорного чугуна, поставленной в сквере ещё до революции отцами города и чудом сохранившейся от набегов сборщиков металлолома из соседних школ.
