Читаем Лахезис онлайн бесплатно

Дубов Ю. А.

Д79 Лахезис: Роман. — М.: Книжный Клуб Книговек, 2014. — 304 с.

«Дж. Д., наследник древнего шотландского рода, человек, преуспевший во всех искусствах и тонкостях, блиставший в Европе, Азии и Америке, в военных и мирных делах, в шатрах диких племен и в королевских палатах, так много свершивший, приобретший и перенесший, лежит здесь, позабытый всеми.

Г. Д., прожив жизнь в незаслуженных огорчениях, которые он мужественно переносил, умер почти в тот же час и спит в той же могиле рядом со своим единоутробным врагом.

Заботами его жены и его старого слуги воздвигнут этот камень над могилой обоих».

Р. Л. Стивенсон

Двадцать пятое сентября две тысячи пятого года, семь тридцать вечера, лондонский клуб «Папирус».

Некто Джон Роксмит. Как выясняется, католический священник. Лекция называется очень странно — «Релятивизм предопределенности».

Далее следует приведенная к читаемому виду расшифровка отдельных тезисов.

Он говорит: «Приверженцы тезиса о полной предопределенности человеческого существования, несмотря на преимущественно материалистическую аргументацию, неким парадоксальным образом повторяют античную точку зрения на этот вопрос, каковая никакого отношения к материализму не имеет. Нависающий над человеком Всесильный Рок, неодолимой силой которого пропитаны греческие мифы, однозначно и изначально определяет узкую дорогу, по которой гонит человека безжалостная судьба. Невидимая рука помещает маленькую фигурку на тропу, ограниченную с обеих сторон неприступными каменными стенами, и холодный колючий ветер гонит вперед, к предначертанному концу. Или же не ветер, но изготовленная неумолимыми мойрами прочная нить тянет арканом. В этом мире абсолютной предопределенности нет места свободной воле человека. Лишенная права выбора, но наделенная тем не менее живой и страдающей душой, механическая кукла покорно следует по предуготованному пути — от самого рождения до неминуемой гибели».

Дальше он говорит: «Христианство же, со своей стороны, утверждает безусловный примат именно свободной человеческой воли, и я как священнослужитель придерживаюсь именно этой позиции, но с некоей оговоркой, которую мне хотелось бы сейчас сформулировать. Я полагаю, что следует отличать свободное волеизъявление человека от последствий этого волеизъявления, и данное отличие имеет принципиальное значение для обсуждаемого вопроса. В волеизъявлении человек, безусловно, свободен, а в том, что из этого волеизъявления получится, — далеко не всегда. Я готов допустить существование Фатума, но не применительно к человеческой воле, а к тому, что получается в результате. Кроме того, на разных отрезках человеческого существования свободная воля человека и Фатум проявляют себя, так сказать, с разной силой. В большинстве случаев свободная воля в смысле влияния на жизненный путь наиболее активна в первой половине человеческого существования. Парадоксальным образом именно эта активность создает предпосылки для укрепления роли Фатума и нарастания несвободы. Я здесь не имею в виду, что человек перестает свободно мыслить или желать, я всего лишь утверждаю, что свободная воля все в меньшей и меньшей степени влияет на жизнь конкретного человека».

И еще он говорит: «В наиболее последовательном виде идея постепенного нарастания несвободы и усиления роли судьбы присутствует, как я полагаю, в скандинавских сагах. Изначально скальды весьма твердо придерживались как раз теории о нависающей над человеком судьбе, но впоследствии их отношение к этому вопросу постепенно менялось и окончательно оформилось, когда — во времена Эгиля Скаллагримсона и Халльфреда Трудного Скальда — на северные берега Европы пришел Белый Христос. Начиная с этого периода, для скандинавов Рок уже перестал быть обрушивающимся сверху родовым проклятием, они начали воспринимать его как водоворот, бездонную воронку, бездну, на краю которой стоял человек и вглядывался, приложив ко лбу ладонь и ежась от холодных брызг. Он изучал бездну, а бездна изучала его. До первого подхода к краю, до первого пристального взгляда вниз у человека существовала еще возможность выбора, оставалась она, постоянно суживаясь, и на некоторое время потом, пока ответный взгляд пучины не становился слишком уж пристальным. Совершая первые — осмысленные или случайные — шаги к краю бездны, человек, сам того не осознавая, строил свою судьбу. И он, конечно же, не понимал, что с некоторого момента притяжение бездны окажется сильнее изначально дарованной ему свободной воли. Начиная с этого момента, обратного хода уже не было, и человек из мира свободной воли попадал в совершенно иной мир, где властвует бездна».

И он завершает: «Хочу заметить, что скальдам удалось нечто весьма необычное — они первыми и, насколько я знаю на сегодняшний день, единственными в истории человеческой мысли предложили небесспорную, но осмысленную конструкцию мира, в котором сосуществуют две несовместимые реальности, которые, конечно же, никогда не пересекаются ни во времени, ни в пространстве, а объединяются, если можно так сказать, исключительно присутствием человека, который одновременно присутствовать в обеих реальностях не в состоянии, но может в отдельных случаях переходить из реальности свободного выбора в реальность предопределенности. Мне представляется, что подготовка к этому переходу может производиться человеком совершенно неосмысленно — как детская игра с выбранной для себя ролью, как придуманная пьеса, в которой происходят фантастические события, как сотворение персональной легенды. Трудно переоценить значение творческого элемента в детской игре для формирования человеческой личности, и именно способность к творчеству как высший Божий дар лучше и вернее всего готовит человека к встрече с Судьбой».

Когда начали задавать вопросы, мне пора уже было уходить, о чем я впоследствии немного сожалел, потому что мне тоже было о чем спросить. Даже перечитал Снорри Стурлусона, после чего досада только усилилась. Я снова зашел в «Папирус» примерно через месяц и спросил, как можно найти м-ра Роксмита, но мне ответили, что он постоянно проживает где-то в Африке, кажется в Могадишо, в Лондоне был проездом, они узнают, как с ним можно связаться и мне непременно сообщат.

Не очень типичная для Лондона история, — никто мне так ничего и не сообщил, хотя я и приходил в «Папирус», и звонил несколько раз, но никакая дополнительная информация так и не поступила.

А интересно было бы узнать, чем занимается английский католический священник, специализирующийся на скандинавских мифах, в стране, раздираемой гражданской войной. Играет ли его свободная воля еще хоть какую-то роль, или бездна уже взяла свое?

Ожидалось, что появится палата с орущими младенцами, но вместо этого на экране возникло изображение кабинета с обшарпанным конторским столом, справа от которого стояла погруженная в металлическую крестообразную опору новогодняя елка, украшенная цветными бумажными гирляндами и тремя красными шарами. За столом сидел лысый человек в очках, с бородкой и в белом халате, а перед ним стоял седой, в кителе и с тремя свертками под мышкой.

— Я вас поздравляю с рождением сына, — механическим голосом произнес лысый в халате. — Как решили назвать новорожденного?

— Мы решили назвать ребенка Григорием в честь героя Гражданской войны комбрига Котовского, — таким же механическим голосом ответил седой в кителе.

— Очень хорошо, — одобрил лысый в халате.

— У меня к вам большая просьба.

— Внимательно вас слушаю.

Картинка на экране замерла, и раздалось громкое тиканье часов. Белая стрелка пульсировала в такт отсчету секунд. Что делать дальше было непонятно, мышь двинула по экрану стрелку, зацепив один из свертков; тут же появилась надпись: «Бутылка коньяка». Судя по всему, просьба седого в кителе должна была быть подкреплена материально, перемещение стрелки ко второму свертку обнаружило в нем пистолет. В третьем свертке находилась повестка к следователю МГБ.

Первый сверток показался наиболее безопасным, после щелчка картинка ожила, сверток превратился в бутылку, а два других тут же растаяли в воздухе. Седой в кителе сделал шаг к столу и поставил бутылку перед лысым в халате.

— Я хочу, чтобы мой сын родился на год позже, — произнес седой в кителе. — Он появился на свет вчера, за одну минуту до боя часов на Спасской башне. Нужно, чтобы в документе было записано, что он родился через минуту после полуночи. Уже в этом году, а не в прошлом.

Лысый в белом халате протянул руку и убрал бутылку со стола.

— Будет сделано, — сказал он. — Поздравляю вас с наступившим Новым одна тысяча девятьсот пятидесятым годом.

Седой в кителе сделал по-военному четкий поворот кругом и исчез за краем экрана. Его место занял лохматый в костюме с университетским ромбом на лацкане. Выслушав поздравление лысого в халате, он сообщил:

— Мы решили назвать ребенка Константином. В честь великого русского ученого Константина Эдуардовича Циолковского. У меня к вам большая просьба.

В первом свертке находилась бутылка вина, во втором — роман Михаила Бубеннова «Белая береза», а что находилось в третьем было непонятно, потому что на нем было написано: «Помощь программы». Выбор бутылки был естествен — судя по опыту, директор роддома уважал выпить. Но тут получилась неожиданность: директор взял бутылку со стола и, не глядя, бросил ее в мусорную корзину.

— Вы хотите, чтобы ваш только что родившийся сын на год позже пошел служить в нашу народную армию, — укорил он просителя с ромбом. — Вы предлагаете мне взятку, чтобы я проставил ему в документе другой год рождения. Как вам не стыдно!

Книга «Белая береза» отправилась вслед за бутылкой. Лысый в халате был непреклонен. Пришлось пробовать сюрприз. Но из свертка не появилось ничего. Вместо этого лохматый сказал:

— Мой сын Константин появился на свет одновременно с сыном товарища, который только что от вас вышел. Мне известно, что вы ему не отказали. Если вы мне откажете, я напишу заявление в милицию.

Директор роддома выудил из корзины бутылку и книгу, поместил перед собой.

— Будет сделано. Поздравляю вас с наступившим Новым одна тысяча девятьсот пятидесятым годом.

Совершенно не планировавшееся изначально двухминутное изменение во времени появления на свет Григория и Константина, обеспечившее им обоим годовую отсрочку от службы в армии, было оценено неожиданно высоко — прозвучала торжественная музыкальная фраза, а на экране загорелась надпись: «Нулевой уровень пройден».

Нормально, Григорий? Отлично, Константин!

Часы «Брегет» не отстают, не убегают вперед, их можно безо всякого риска бросать на каменный пол, они не ломаются сами по себе, их можно брать с собой в космический полет — и ничего с ними не случится. Тридцать пять тысяч евро за такую вещь — это, считай, просто даром. Последний раз я смотрел на них, когда машина заезжала во двор, и было тогда ровно десять тридцать. Максимум пять минут, чтобы подняться на этаж, отпереть дверь, выслушать последние инструкции Бесика и повернуть ключ в замке.

Теперь на часах десять тридцать пять, и это значит, что остановились они как раз, когда я переступил через порог этой чертовой квартиры, а остановиться они никак не могли.

И вообще я не понимаю, куда попал и что происходит. «ВВЕДИТЕ СВОЕ ИМЯ».

А кому какое дело, какое у меня имя? Нет у меня никакого имени, если угодно. У меня было имя до того, как я оказался в этой квартире. То самое, которое мне в детстве дали, но это неважно уже, потому что этим именем меня если кто и назовет в нынешних моих печальных обстоятельствах, то нескоро и уж точно не здесь. Я так надеюсь. Очень уж мне хочется надеяться, что меня настоящим именем в этой стране долго не назовут. Потому что для родных и друзей меня, начиная с сегодняшнего дня, как бы и нету, незнакомые меня знать не знают, и единственно кто ко мне может сейчас обратиться с использованием моего настоящего имени, это казенный человек в мундире и с чугунной мордой, не к ночи будь помянут. Этого я решительно намерен избегать, для того тут и нахожусь в ожидании перемены участи. А вот нового имени у меня пока что нет. И тут уж я вовсе бессилен, потому что его опять выберут без меня. Как при рождении. И окажусь я Иван Петрович Яичница. Это в лучшем случае. А то, учитывая неформальные связи Бесика в Башкирии, могу оказаться Габибуллой Рамадан-бешбармековым каким-нибудь. И не выговоришь. И не запомнишь. Спросит компетентный человек на паспортном контроле — как тебя, подозрительного типа, зовут, а ты в ответ: «Габибу… рабада…бебебе…» — и тут же на цугундер. Но как-то в этой странной ситуации называться надо, раз спрашивают, поэтому пусть я буду, к примеру, Орленок Эд. С детской пластинки про Алису. «Таких имен в помине нет, какой-то бред — Орленок Эд…» Бред так бред. Все равно вокруг сплошной бред. Бредятиной больше, бредятиной меньше — существенной разницы не наблюдается.

Печатаю: «ОРЛЕНОК ЭД».

А может, дать как-нибудь знать Бесику, чтобы он меня не Габибуллой в новый паспорт вписывал, а как раз Орленком Эдом? Эдуард, скажем, Эдуардович Орленок. Звучит. Лучше, чем Полиграф Полиграфович Шариков. Благородно. Эдуард Эдуардович. Очень благородно. Самому понравилось.

А вообще в этом во всем некоторый смысл есть. Просто мозги так забавно работают, поэтому и получился Орленок. Это из детской песенки такой, времен пионерского детства: «Навеки умолкли веселые хлопцы, в живых я остался один». Веселые хлопцы в данном конкретном случае вовсе не умолкли, просто они отсиживаются в других местах, более безопасных, и надобно отметить, более комфортабельных, но, как сказал однажды Остап Ибрагимович Бендер, заграницы никакой нету, а Мировой океан плещется где-то в районе Жмеринки, так что вполне можно считать, что я один и есть на белом свете из всей нашей задушевной компании. Еще в этой песенке было вот как: «Меня называли орленком в отряде, враги называют орлом». Это, доложу я вам, прямо в самую точку. Орлами — со всех точек зрения — были как раз веселые хлопцы, но у них и интуиция была орлиная, так что, когда те, кому по должности положено, спохватились, в гнезде я остался один. А с них, с тех кому положено, высокое руководство требует орлов. Ну, меня и повысили в должности.