Читаем Крысоед онлайн бесплатно

Тихо, будто крадучись, поезд «Столица – Морское» затормозил у каменных ваз с пыльными розовыми петуньями. «Пятиозерск» – значилось на вокзальной табличке между колоннами с облупившейся лепниной.

Виктор Жуков поправил на плече сумку, где лежали футболки, диктофон, блокнот и ручка для будущих интервью. Потайной карман, застегнутый на молнию, оттягивал пистолет, завернутый в тряпку, чтобы не выдать себя специфическими формами.

На перрон сошел и толстяк-командированный, ехавший с ним в одном купе. Пятиозерск дохнул на них раскаленным ветром, пахнущим креозотом и полынью.

Выпустив их, поезд заспешил, затакал по рельсам, словно спасаясь. Последний вагон помахал выбившейся из окна занавеской. И они остались на перроне, где никто никого не встречал.

Ушедший состав открыл серую степь с кружащими над ней чайками. Их количество намекало, что вода где-то близко, только это совсем не чувствовалось.

Жуков стоял, оглядываясь, попутчик же вошел внутрь, и через пару секунд замаячил силуэтом за стеклом вокзального окна. Рядом возник человек в соломенной шляпе и черных очках. Когда толстяк кивнул в сторону Виктора, тот снял очки и вгляделся в Жукова, подавшись к окну. Они разом повернулись, и темный зал проглотил их, выплюнув с другой стороны, откуда, спустя полминуты, вывернулась черная ауди и помчалась по шоссе, отделявшем вокзал от городка.

Журналист столичной газеты Виктор Жуков, приехавший сюда по письму, остался наедине с незнакомым городом, чьи домики под оранжевой черепицей виднелись через марево зноя. Дальше шли многоэтажки, а следующей ступенью амфитеатра возвышался, смазанный знойной дымкой, гребень разнокалиберных труб.

Душная тишина лежала на перроне, только из степи слышался прерывистый стрекот кузнечиков и странный хохот чаек. Но зловещим он Жукову тогда не показался.

Солнце напекло непривычную макушку. Виктор с облегчением шагнул в вокзальную прохладу, где пахло опилками и жареным мясом.

Каменная плитка зала матово сияла, манила холодом. Ему захотелось разуться и ступить на нее босой ногой, но он сдержался.

Слева от входа протянулся ряд окошек, затянутых изнутри выгоревшими шторками. Над первым висела табличка «Дежурный по вокзалу», над вторым – «Справочное бюро», над третьим «Суточная касса». “Суточная касса – суточные щи” – подумал Жуков. В животе забурчало.

Над «суточной» кассой на одной кнопке болталось объявление с полустертыми буквами: «На подходящие поезда пассажиры обслуживаются вне очереди». «Интересно, – подумал Жуков, – будут ли мне поезда подходящими, к примеру, до Морского? Или придется сидеть в химическом Пятиозерске безвылазно, не попав к такому близкому морю»?

Из большого зала шли арочные входы в зальца поменьше, где на отполированных телами скамьях никто не сидел. В туалете шумела вода.

После гудящего муравейника столичного вокзала это провинциальное безлюдье оставляло впечатление приятное, но странное.

За окошком дежурного зазвонил телефон, трубку никто не брал. И пока Жуков шел к двери с надписью «Ресторан», звонок все звенел, вселяя в него невнятное беспокойство и странное чувство причастности к тому, что происходит и произойдет в этом городе. Слишком серьезное для отпускного настроения. И он отогнал его, толкнув массивную ресторанную дверь.

Большой зал от перронного зноя скрывали глухие шторы. В солнечных полосах, что просачивались между ними, летали пылинки.

Виктору показалось, что ресторан пуст. Приглядевшись, он заметил в дальнем конце, в сумраке, пропитанном вкусными запахами, бородатого человека. Тот нависал над тарелкой, чернела борода и растрепанный чуб, мерно покачивающийся. Человек ел. На столике перед ним призывно сияли бутылки, бока их подсвечивались полоской солнца, пробившейся между гардинами.

Жуков сглотнул вязкую слюну. Эту непривычную жару нужно выдержать пару недель. Ну, хотя бы, неделю. А сейчас заказать бутылку воды, два литра, не меньше.

Обычно, например, в автобусе, если у него был выбор, Виктор садился на одиночное сидение. Но сейчас напомнил себе, что нужно воспользоваться оказией и поговорить с аборигеном, расспросить, как тут и что. И, пренебрегая свободными столиками, направился к бородачу по гасящей звуки ковровой дорожке.

Тот ничего не замечал, кроме еды на тарелке. Жуков кашлянул и попросил разрешения присесть. Бородач вздрогнул и поднял голову. Взгляд был странным, как у загнанного зверя – страх и агрессия. Жуков улыбнулся и повторил просьбу, уже жалея, что заговорил.

Человек замер на несколько секунд и медленно кивнул, не глядя на Виктора. Жуков сел и, для начала, повертел в руках початую бутылку водки со стола. Тут, по идее, должна была последовать какая–то реакция, но не последовала. Для интервью абориген не подходил вовсе, но выбора не было.

На тарелке бородача толстый стейк прятался под жареной картошкой и темным соусом.

– И чем же здесь кормят? – забросил Жуков, с усилием отворачиваясь от аппетитного натюрморта.

Человек ничего не ответил, но есть перестал, напряженно сжав плечи. Левая рука перебирала накрахмаленную бахрому скатерти.

Жуков вгляделся, отметил синюю жилку, пульсирующую на виске. Разговаривать совсем расхотелось, человек был странен, напряжен, и это отталкивало.

Вне работы Виктор просто переставал воспринимать людей невежливых или не в меру закомплексованных. Но, памятуя данное слово – честно заработать неделю пляжа – Жуков решил разговор продолжить, но, как оказалось, неудачно.

Из странного письма, благодаря которому великий столичный журналист сидел сейчас за столиком вокзального ресторана, было ясно, что все беды городу приносит ветер, дующий с востока, с химкомбината. Сидя вполоборота к бородачу, поглядывая на шторы за стойкой, в надежде увидеть официантку, Жуков разломил взятый из ажурной хлебницы черствый кусок и спросил,

– Восточного ветра давно не было?

Реакция была такой бурной, что Виктор отшатнулся. Человек вскочил, задев тарелку. На голубые клетки скатерти вывалилось несколько ломтиков картошки. Глаза с ужасом смотрели на Жукова, лицо пожелтело, черная борода казалась приклеенной на восковую посмертную маску. Губы бородача тряслись, он ничего не говорил, только хрипел странно и страшно. И не успел Жуков среагировать, как бородач нетвердо, вихляющей рысью, побежал к выходу.

Дверь захлопнулась, спустя пару секунд послышался стук каблучков из-за стойки. Штора резко распахнулась и в проеме появилась молодая женщина в сарафане и цветастом фартучке. Виктор обрадовано поднялся, но женщина, вглядевшись в него, закрыла рот ладонью жестом отчаянья и побежала к выходу. До Жукова донесся сбивчивый перестук каблуков и крик: «Петя, Пеетяяя»!!

Жуков сел, поглядывая на мясо в чужой тарелке и машинально усмиряя голод сухим хлебом. Женщина не возвращалась.

Он пошел по проходу между столиками, собираясь встретить официантку и все-таки попросить еды.

Снаружи послышался плачущий голос: «Опять! Господи, опять»!

Дверь открылась. Женщина, наткнувшись на Жукова, отшатнулась и спросила испуганно,

– Что? Что вам нужно?

Он улыбнулся. У нее была тонкая талия и красивые, заплаканные глаза.

– Здесь ресторан или не ресторан? Я чувствую, в этом городе мне суждено умереть с голоду.

Жуков излучал обаяние. В словах содержался намек на нездешность и командированность, что обычно находило отклик в женских сердцах. Но не в этот раз.

Женщина смотрела на Жукова так, будто он шутил у раскрытой могилы, и он осекся. Ну, уж! Удрал ее Петя, но ведь не умер. Чего уж так-то?

Опустив голову, всхлипывая, она обошла Жукова и скрылась за шторой.

Покрутившись у стойки минут пять, давая ей успокоиться, он позвал: «Девушка!». За дверью молчали, стало ясно, что еды он здесь не получит.

Подойдя к столику, где у него только что сорвалось первое интервью в этом городе, Жуков очень внимательно оглядел толстый кусок мяса с коричневой корочкой. На голубых клетках под вывалившейся картошкой расплылись жирные пятна. Он взял бутылку воды, с наслаждением выпил половину, положил в сумку. Оставил деньги на столике, зажал в руке две горбушки, посыпанные солью, и противно голодный, и оттого, злой, пошел прочь.

Любая одежда, кроме футболки, здесь была лишней. Сняв легкую куртку, он удобней устроил лямку сумки на плече и ступил на пустую привокзальную площадь.

Не было ни автобусов, ни машин, пахло степными травами, а сам городок начинался через дорогу беленькими домиками под оранжевой черепицей. За многоэтажками в выцветшее небо ввинчивались трубы, видимо, того самого комбината из сумасшедшего письма инженера Фролова.

Дым из труб шел вертикально. Из каждой – своего цвета. Виктор насчитал три оттенка серого, а один дым был нежно–розовый и красиво смотрелся на выгоревшем небе. Ветра не было, солнце стояло почти в зените и жара с каждой минутой становилась гуще.

Жуков перешел дорогу, и вместо того, чтобы пойти по улице, где стоял вокзал, углубился в переулок. Когда он заворачивал за угол, услышал визг тормозов, и, выглянув из-за кустов, увидел, как подкатили и остановились у вокзала серебристые иномарки.

Ему было любопытно, кто выйдет из этих красивых машин, он был уверен, что этот кортеж приехал за ним. Но официальная встреча в его планы пока не входила, поэтому Виктор больше выглядывать не стал. А двинулся по переулку, параллельному привокзальной улице.

Открывать незнакомые города, вот так, самостоятельно – было одним из любимых занятий Жукова. В неизведанном месте он чувствовал себя корсаром–завоевателем и смиренным миссионером в одном лице. В общем, классно он себя чувствовал, необычно. Это ни с чем не сравнимое переживание составляло одно из удовольствий работы. И он не хотел его лишаться, даже ради вкусного обеда с пивом в запотевших бутылках и прохладного душа в номере люкс, разумеется, приготовленного ему хозяевами города, приславшими к вокзалу серебристые Пежо. Или он не из столичной газеты?

Конечно, толстяк из его купе сообщил начальству о молодом человеке приятной наружности, что едет в Пятиозерск. И начальство сделало правильные выводы.

Он шел по переулку, с любопытством оглядывая домики. После ночи в поезде ногам было приятно пружинить мускулами. Дорогу спрашивать он собирался в экстренном случае. Переулок явно вел к центру.

Жуков и хотел бы всмотреться в лица жителей незнакомого города, вслушаться в их говор. Но прохожих не было. А домики молча улыбались ему умытыми лицами.

Дворы были пусты, только морды спящих собак темнели в глубине дощатых будок. Они просыпались, поднимали кудлатые морды, смотрели на Виктора, вывалив красные языки, но лаять было лень, и морды снова падали на лапы.

На крыльце одного дома сидел старик в черных семейных трусах. Голова скрывалась под навесом, прикрытая драной соломенной шляпой, а ноги в синих жилах вытянуты на солнце. Похоже, он спал.

Переулок оборвался рыночной площадью. Над поломанными железными воротами висела выгоревшая вывеска «Центральный рынок г. Пятиозерска». За ними виднелись пустые железные стойки. Медленный дворник в кепке гонял по асфальту полиэтиленовые бутылки и бумажки. Было чуть за полдень, и, видимо, базар недавно закончился.

Длинной стеной вдоль рынка тянулись магазины. Парадные входы их смотрели, почему–то, на улицу, а не в рыночный двор. Роллеты почти везде опущены, только из одного магазина лилась громкая музыка и в ее ритме шуршал метлой дворник.

Навстречу Жукову стали попадаться люди, и он понял, что здорово переоценил южность городка и здешнего населения. Дынные и арбузные корки не истекали сладким соком на раскаленном асфальте, как ему грезилось в редакции, потому что тротуары были нереально чисты. И гордых джигитов с волоокими красавицами с ресницами-стрелами не наблюдалось. Аборигены, идущие навстречу, были ничуть не экзотичней, чем люди на столичном вокзале, только загорелые очень. И лица у всех были неприветливые и какие-то болезненные.

Виктор пошел вдоль улицы с магазинами. Здесь было особенно оживленно. Отметил, что все здешние дамы, независимо от возраста, ходят в шлепанцах на тонких костяных каблучках. Видимо, такие завезли в местные торговые точки, ввели, так сказать, моду на местах. Шлепки, верней женские ноги в них, Жукову нравились, только стука каблучков не слышно – асфальт мягок от горячего солнца, как воск.

В конце улицы, на перекрестке, поддавала жару дорожная бригада – парни в оранжевых жилетах на загорелых торсах.

От кучи зернистого асфальта поднимался зной, и в этом мареве медленно плыл каток с плечистым силуэтом на нем.

Жуков ловил удивленные взгляды, видимо, новый человек в городке был в диковинку. Виктору и надо было бы с кем-то заговорить, узнать, где гостиница, но, вот, не попадалось ему человека, с коим хотелось бы начать разговор, надо же!

У магазинной стены в жидкой тени прилепились несколько старушек-торговок, видимо, не успевших распродать товар в базарное время, или просто жадных, работающих до последнего клиента. Две из них торговали семечками, глянцевые кучи высились в тазиках, поставленных в потрепанные детские коляски. Здесь было все по старинке. Жуков подзабыл, как это – покупать стаканчик семечек у бабки. В магазине полно ярких пакетиков.

Еще две старушки продавали виноград. На горячем асфальте перед ними стояли пластмассовые весы, чаши их полнились синими и желтыми гроздьями.

А одна из старух, сидящая на отшибе, была столь колоритна, что Жуков остановился.

Товара перед бабкой не было. Она сидела на низком стульчике, из-под линялого подола виднелись рыжие от старости мужские ботинки в пыльных морщинах. И лицо у нее было под стать обуви – такое же старое, морщинистое и пыльное. На бабкиных коленях лежала красная тряпочка, на ней сидела белая крыса, то и дело деловито обнюхивающая складки выгоревшей юбки розовым носом. Крысиные глаза алели на белой морде, длинный лысый хвост спускался до земли.

Левая ладонь старухи время от времени поглаживала крысу, а в правой руке, загорелой и жилистой, белели сложенные бумажки.

Жуков уставился на крысу. Это существо должно было находиться в темном подвале, в сырой прохладе, а здесь, в жару, зачем?

Когда взгляд Жукова с крысы перешел на бабкино лицо, та подмигнула и прошамкала мохнатым ртом,

– Что, погадаем?

«Ах, вот оно что, бумажки – это гадание»! Гадать было неудобно, несолидно, тем паче неподалеку остановилась хорошенькая блондинка в красном сарафане в горошек и в костяных шлепанцах, и стала прицениваться к винограду. Она не смотрела в его сторону, и Жуков решился.

– Дай ей свою левую руку, – велела бабка, когда купюра из его кармана переместилась в пыльные складки старухиной юбки. И что-то зашептала крысе. Та чихнула, смешно ткнувшись в бабкины колени, повернулась и потянулась к жуковской раскрытой ладони. Мокрый нос защекотал руку, крыса, переступая розовыми лапами, повернулась к бабкиной правой руке. Обнюхала все бумажки, осторожно вытащила зубами одну из них и повернулась к Жукову.

– Бери, – сказала старуха. Он потянул из крысиной пасти белый прямоугольник, развернул и прочел:

«Если хочешь смести паутину

Так смотри и начни с паука».