Читаем Крылов и Корица онлайн бесплатно

– Видишь, он совсем небольшой, хорошее, хорошее место, как ты просил,– рыбак, правивший лодкой, не выпускал изо рта трубки и от того английский его становился уже вовсе неразличимым. Но Крылов давно не слушал, он вглядывался в горизонт близорукими глазами, ещё больше щурясь от набегавшего ветра,– у их старого корыта был приличный ход. Остров приближался, вскоре заполнив собой всё поле зрения.

– Зелени мало,– сказал Крылов сухим от волнения голосом.

– Воды мало,– ответил рыбак и добавил что-то сердито-непонятное на греческом.

– На берегу иди к Никосу, он всё устроит.

Расплатившись с перевозчиком, Крылов шатко перебрался на маленький причал, принял с лодки багаж – ящик и сумку, остановился, оглядываясь вокруг.

Несколько белёных чистеньких домов, сети, лодки, пирамида пустых ящиков – именно так он всё себе и представлял. Постоял немного в пропитанной крепким йодным запахом тишине. Созерцание рыбацкой деревушки нарушила большая лохматая собака, с лаем бросившаяся на чужого. Крылов замер, не решаясь идти дальше. Грозный страж острова щерил чёрную пасть, отрезав путь с причала.

Между тем, лодка, доставившая его, уже отвалила и удалялась. Крылову почудилась явная и неприятная аналогия с Хароном и Цербером. Кричать и швыряться (впрочем, чем?) он не решился, съестного при нём ничего не было, а малодушная попытка подхалимажа на двух доступных ему языках (“Бобик —хорошая собачка!") привела лишь к усилению лая, приобретшего опасный хриплый акцент. Крылов, выросший в тесной городской квартире, не имел опыта общения с животным крупнее хомяка и теперь решительно не знал, что делать дальше.

"Интересно, так ли встречали Гогена?” – проговорил он и замер, не успев устыдиться сравнения с великим: проклятая собака вдруг перестала лаять и побрела прочь, потеряв к нему интерес. По дорожке от ближайшего дома к причалу шла девушка, вглядываясь в Крылова. По виду она была сущий подросток, невысокая, коротко стриженная, одетая в растянутую длинную майку чуть не до колен.

Из-за яркого солнца нельзя было рассмотреть её, но мужское чутьё сразу заявило Крылову о её непривлекательности. Выйдя наконец из ступора, он поднял вещи и зашагал навстречу.

– Добрый день, я Алекс Крылов, художник. Я ищу Никоса, он, должно быть, меня ждёт.

Девушка не проронила ни слова, всё так же вглядываясь в его лицо. Крылов теперь видел, что она много старше, чем казалась издали, и совсем не похожа на гречанку.

Он повторил свою фразу на всякий случай по-русски, но ответа не получил —девушка просто повернулась к нему спиной и молча пошла к дому. Крылов затопал вслед, несколько озадаченный. Впрочем, на большой крытой веранде их уже поджидала пожилая гречанка, судя по всему, хозяйка дома, и улыбалась вполне радушно.

Вечером после ужина Крылов сидел на той же веранде, с особого рода удовольствием рисовальщика рассматривая расчерченное морщинами лицо Никоса, два стакана стояли между ними на столе: почти нетронутый – Крылова и пустой – Никоса. Приятная застольная беседа сама собой свернула к странной девушке.

– Говорю тебе, никто не знает откуда она взялась. Это было летом, два года назад. Мы проснулись утром, а она сидела на берегу – в обнимку с собакой. Сидела себе молча и на море глядела. Ты пойми, собака наша лютая, не было такого, чтобы чужой поднялся незаметно, а тут не залаяла, не подала голоса.

– И что, не было лодки?

Никос покачал головой.

– Я проверял, никто из наших не подвозил.

– Значит, вплавь?

– Конечно, хорошему пловцу это под силу, я сам в молодости такое делал, но ты же её видел – она, как цыплёнок, тощая.

Никос подлил себе из бутылки, медленно раскурил трубку. Крылов немного подумал и спросил:

– А может, с яхты проходящей свалилась? Или крушение?

– Тихо всё было, я проверял.

– Так она немая?

– Похоже, что так, вот только странно мне – все немые, каких я встречал, мычат что-то, жестикулируют, а эта в глаза смотрит и молчит, как рыба, но слышит всё, я уверен.

– Может, у неё с головой что-то не так, травма, например? – неуверенно продолжил Крылов.

– Ты знаешь, Алекс, я рыбак, а не доктор. В то утро на берегу она ведь совсем без одежды была, то есть голая, замёрзла, конечно. Так вот, жена моя закутала её в одеяло, провела в дом, ну и видела она её всю, понимаешь? Если и была травма, то не снаружи.

– Выходит, вы и имени её…

– Не знаем. Мы зовем её просто "девушка", по-гречески "коритси".

Жена Никоса показалась в дверном проёме, поманила мужа за собой в дом.

Крылов тоже встал, потянулся, зевнул. Постоял, вглядываясь в темноту, угадывая полосу прибоя. Никос вернулся на веранду.

– Твоя комната готова, спокойной ночи, Алекс, договорим в другой раз.

– Спасибо за всё, Никос, спокойной ночи.

Уже через минуту Крылов блаженно вытянулся на жесткой постели и моментально заснул.

Ему приснился Горсад – стояло жаркое одесское лето, он расположился на своём брезентовом стульчике в тени платана и набрасывал карандашом портрет девушки, сидевшей напротив. Обычный его приработок, халтура. Приятель его Пашка Мольберт халтурил чуть поодаль, срисовывая лик заезжего грузина. Пашка то и дело подмигивал Крылову со значением, как видно, модель его была хорошенькая. Вот только сам Крылов никак не мог этого определить – черты девушки упорно не давались ему, менялись каждую секунду, расплывались, как на нечеткой фотографии. От волнения Крылов весь взмок, сердце его колотилось, наконец он не выдержал, смял лист и запустил им в свою ускользающую модель, с облегчением просыпаясь.

Крылов посидел на кровати, приходя в себя. В комнате было очень душно, настежь распахнутое окно не спасало. Потихоньку он выскользнул на веранду и оттуда медленно побрел к морю в почти полной темноте, угадывая тропинку босыми ногами, пока ступни его не ощутили прохладу мокрого песка. Море, непостижимо огромное в темноте, дышало ритмично – вдох, выдох, вдох – словно большое спящее животное. Крылов лег на песок, касаясь воды пятками, и еще одно море хлынуло на него сверху – такое же мерцающее и еще более огромное.

Ни одной мысли не было в его голове, только гекзаметром нашептывал кто-то невидимый из так и не дочитанного им Гомера.

Он задремал, но вскоре ощущение чужого присутствия заставило его сесть.

Чей-то силуэт мерещился Крылову в темноте. Он полез в карман за зажигалкой. Огненный язычок высветил фигуру Корицы – она сидела на песке, поджав под себя ноги, в шаге от него – Крылов успел увидеть два широченных зрачка на бледном лице, повернувшемся к свету. Он погасил зажигалку, и на несколько минут стало темнее прежнего.

– Ты напугала меня до смерти,– зашептал Крылов по-русски и замер, не зная, что делать дальше.

Корица тихо засмеялась в темноте.

– Слава богу, ты хоть смеяться умеешь,– с искренним облегчением и по-прежнему шепотом ответил Крылов на этот неожиданный смех.

Прохладной ладонью Корица быстро провела по его руке и вдруг схватила за запястье, мягко, но сильно потянула к воде. Крылов, ощущая себя полным идиотом, проехал задом по песку, но собрался и вскочил на ноги, упираясь. Корица, посмеиваясь, всё же затащила его в воду и лишь теперь ослабила хватку, отпустила на волю, давая насладиться окатившей благодатью. Казалось, это не вода омыла его со всех сторон, а он сам растёкся телом, растворился, словно кусок рафинада, и сделался морем.

Крылов проснулся на своей жесткой кровати, ощущая себя абсолютно выспавшимся. В раскрытое окно ярко светило весёлое солнце. Он огляделся по сторонам в поисках часов, понимая, что уже очень поздно. Часы его нашлись на полу в углу комнаты под смятыми мокрыми джинсами. “Блин, не идут”. Похоже, морская вода остановила их окончательно, но Крылова это даже обрадовало: здесь, на острове, ему точно некуда спешить. Он порылся в сумке, достал и натянул шорты, потом, мурлыча что-то, пошел умывать своё небритое счастливое лицо.

***

Крылов смотрел на море. За прошедший месяц это стало его основным и любимым занятием. День за днём он глазел с берега в даль и открывал всё новые и новые оттенки цвета, формы и движения на границе трёх субстанций – воды, воздуха и суши. Четвертой был свет, старый коварный дружок, теперь, впрочем, безопасный – Крылов больше не рисовал. Его походный ящик с красками и листами стоял теперь посреди хижины, на нём он раскладывал свои нехитрые трапезы: хлеб, сыр, рыбу и оливки. Хижину Крылов соорудил на второй неделе островной жизни из старых ящиков, ветхого паруса и сети – не хижина даже, а навес, укрытие от солнца. Хлипкость Крыловской резиденции сполна искупалась её абсолютной уединённостью и наличием собственного пляжа, пусть и крошечного.

Место это он приметил, гуляя над обрывом в поисках спуска к воде, во второй раз обходя остров по периметру. Под почти отвесным склоном белел пляжик, манящий и недоступный. Крылов сделал несколько боязливых попыток спуститься, хватаясь руками за колючие кусты, но лишь исцарапался в кровь. Он сидел на тёплом камне, прикидывая, сможет ли добраться до пляжа вплавь вокруг острова, когда Корица подошла неслышно, как всегда, и села рядом. Проследив за его взглядом, встала и поманила за собой.

Тропу, по которой они спускались, Крылов нипочём бы не нашёл. Осторожно ступая босыми ногами, Корица вела его сквозь стену кустарника, иногда пригибаясь, иногда опускаясь на четвереньки, пока, наконец, заросли не закончились. Они стояли теперь на небольшом, размером с балкон, выступе скалы и прибой пенился уже совсем близко. Крылов замялся, оглядываясь, но Корица просто прыгнула вниз, разом намокнув, и вопросительно смотрела на него оттуда.

Он крякнул и тоже сиганул в опасное кипение, стукнулся пятками о невидимые склизкие камни. Корица схватила его, спасая от падения, и по грудь в воде они побрели к пляжику – она на шаг впереди, нашаривая ногами лишь ей известные камни на дне, а он сзади, старательно повторяя Корицыны движения. Когда выбрели, Крылов шлёпнулся на песок и раскинул руки, счастливо ощущая себя одновременно Колумбом и Робинзоном, и ещё немножко Адамом. Новому человеку в новом мире досадно мешала прилипшая к телу одежда. Крылов посмотрел на Корицу с сомнением, но та уже стягивала через голову свою вечную майку – движением настолько естественным и плавным, что он немедленно последовал её примеру, с наслаждением избавляясь от мокрых тряпок. Потом они долго валялись бок о бок, иногда случайно касаясь друг друга, и Крылов вначале тайком, а после в открытую изучал её тело и лицо. Корицу, казалось, никак не беспокоил этот досмотр, она ворочалась изредка, меняя позу, и тогда Крылов рассматривал трогательно острые лопатки и позвонки, а затем маленькие загорелые груди без намёка на бледные отметины бикини, что так бесили его у натурщиц, или россыпь веснушек на скулах, или родинку у основания шеи, которую мучительно вдруг захотелось поцеловать. Верно, почувствовав это его желание, Корица раскрыла глаза и очень серьёзно посмотрела на Крылова, и под долгим взглядом он покраснел тогда и отвернулся.

Была середина лета, и Крылов не думал о будущем с его дождями, осенью и серым городом. Слишком долго грезил он об этом месте, чтобы согласиться теперь на что-нибудь иное.

– Понимаешь, это место идеально, – говорил он Корице, быстро вычерчивая в песке мгновенный набросок. Потом подкатывала волна и слизывала его завитушки, и всё повторялось сначала. От многодневного молчания Крылов завёл привычку разговаривать вслух, оживляясь в часы, когда Корица спускалась к нему, иногда с провизией, но чаще просто так. Сам он поднимался наверх редко и неохотно, с тех пор как соорудил свою хижину. Корица была безупречной собеседницей: никогда не уставала слушать, не перебивала, а в серых её глазах Крылов прочитывал ответ на свои монологи, поддержку, одобрение и, бывало, протест. Для себя он решил почти сразу, что Корица русская, – не получив никакого отклика на прямые расспросы, он принялся смешить её и таки добился своего: прыснув от смеха и вытирая слёзы, она убежала от него в море.

***

Никос сидел на веранде и по обыкновению попыхивал трубкой, заметив Крылова, он широко улыбнулся и привстал навстречу.

– Здравствуй, Алекс, рад тебя видеть.

– Добрый день, Никос.

По случаю визита Крылов натянул шорты и рубашку и поэтому чувствовал себя скованно. Никос с минуту разглядывал его обросшую рыжеватой бородой физиономию с обветренными губами и блуждающие дикие глаза.

–Ты теперь совсем хиппи.

Крылов засмеялся и не ответил. Никос приобнял его и усадил за стол.

– Угощайся. Жена говорит, ты очень мало ешь. И знаешь, по тебе это заметно.

– Я много плаваю и карабкаюсь на скалы, бросил курить. Я в порядке.

Никос хитро улыбнулся и погрозил Крылову пальцем:

– Конечно, я рад, но ты заплатил мне за постой и еду, и я чувствую себя мошенником: спишь ты на берегу, а ешь, как ребёнок. Что скажут люди о старом Никосе?

– Я очень благодарен вам. За всё. И я хотел попросить…

Никос прервал его жестом руки.

– Оставайся сколько захочешь, Алекс.

– Спасибо, я заплачу, разумеется.

Никос поморщился и сказал:

– Сочтёмся позже.

Они посидели молча. Никос курил, Крылов ковырял еду вилкой. Он чувствовал, что грек хочет спросить его о другом. Наконец, тот решился:

– Жена говорит, ты сдружился с девушкой.

– Это правда.

– Алекс, мы оба мужчины, и я скажу напрямик: эта девушка особая, не разбивай ей сердце.

Крылов отложил вилку и поднял глаза.

– Вам не о чем беспокоиться.

Никос сокрушённо покачал головой:

– Боюсь, ты неправильно меня понял. Ты думаешь: старый ханжа Никос лезет не в своё дело. Нет, нет, не перебивай, дослушай. Посмотри на меня, Алекс. Все вокруг считают меня чудаком. Я держусь за эту скалу в море, хотя все давно сбежали, мои дети сбежали, а я не даю этому месту умереть. Но знай, всему есть причина, всему, и девушка здесь не просто так. Не обижай её, Алекс, слышишь?

– Да, – отозвался Крылов, вспоминая родинку у основания шеи, ямки над крестцом и ещё – белёсые шрамы на запястьях, – видит бог, Никос, вам не о чем беспокоиться.

Небо над Крыловым выдалось особенным, празднично звёздным.

Он с восхищённым холодком представил, как эта опрокинутая чаша, аляповато украшенная лохматыми вангоговскими светляками, нависает сейчас не только над ним, но над целым островом и морем. Где-то там, да хоть над Роной, вздрогнул сию секунду кто-то ещё от быстрой перемены в небесном декоре, от ранних Персеид, что посыпались сверху мелкими сусальными блёстками. Крылов потёр близорукие глаза, запорошенные звёздной пыльцой, и надел очки – небо сразу сделалось чётким и скучным, как проекция в планетарии.