Читаем Крещатик № 95 (2022) онлайн бесплатно
Руководитель проекта
Борис Марковский
тел. (+49) 421-522-647-65
borismark30@T-Online.de
markovskyi@rambler.ru
Главный редактор
Елена Мордовина
тел. (+38) 067-83-007-11
kreschatik@rambler.ua
Зав. отд. прозы
Игорь Савкин
Зав. отд. поэзии
Герман Власов
german_vlasov_2016@mail.ru
Редакционная коллегия:
Татьяна Ретивова
Вячеслав Харченко
Игорь Силантьев
Владимир Алейников
Борис Констриктор
Петр Казарновский
Максим Матковский
Виталий Амурский
Александр Моцар
Айдар Хусаинов
Креативный директор
Андрей Коровин
Технический директор
Павло Маслак
Художник
Иван Граве (
/
Поди не спутай – дело прошлое —
все нити хроноса и тени.
Позднеосенних листьев крошево.
Обход вечерних заведений.
Тут наступал, а там соскальзывал
почти что в пропасть со ступеньки.
Но всё равно опять заказывал
на всё – до ломаной копейки.
Сидел в тени, и тени множились,
во тьму потом перерастая.
Там от шансона стены ёжились —
а пелась песенка простая.
Про то, что ветреными нитями
вовсю влекутся листья в нети.
А света грешные ревнители
тенями теплятся на свете.
Всё уже давно покрывает мрак —
скулы, плечи, бёдра, межножный пух —
то, на что по пьянке клевал Ремарк,
не решаясь выбрать одну из двух.
«У неё рак груди и сифилис – хворь скотов, —
говорила ему одна про другую тварь, —
ты с уродкой спариваться готов —
лучше лошадь семенем отоварь».
Телефон дымился, кальвадос кис.
Триумфальной аркой вставала ночь.
И смотрели ангелы сверху вниз,
жеребцу отчаиваясь помочь.
Видно, всё отчитывала отца,
уплывала в кажущийся Берлин,
где её фамильная хрипотца
жгла насквозь певичек и балерин.
Потому и сердце пускала вспять —
разобраться, зачем причиталось ей
С Клэр Вальдофер сладко валетом спать
и, закуривая, говорить: «Налей!»
Что за двойные страсти ушли в песок!
И киноплёнка выцвела в пух и прах.
В лыжных Альпах праздничный снег высок.
И Онасис мил на солёных семи ветрах.
Шум шантанный, парижская мишура
растворимы разве коктейлем влёт —
к чёрту шейку треснувшего бедра
и предутренний дрожи холодный пот.
Монпансье, прямой с поволокой взгляд —
«Ах, какая досада, что я одна!»
Неизъяснимый светел в глазницах яд,
запросто всё вытравливавший до дна.
Телефонным кабелем мечены рубежи —
а остальное бросить, порвать, размять…
И распинаться: «Господи, удружи —
я не желаю всё проходить опять!»
Если звонки рассыпались как драже —
значит, пуста коробка того, кто млел
и от усмешек Греты с рюмкою в неглиже,
и от фривольных песенок злой Марлен.
Погода обещает быть бедовой.
Что не шататься улицей бордовой
от раннего заката по зиме
родного созерцания на страже
при необременительной поклаже
пустых прикидок в сумрачном уме?
О чём печаль? Подруги служат в банке,
в который перекачивают янки
свою трансатлантическую спесь.
Но мы, сильны и сушею, и морем,
себе и сами золота намоем,
эпически прогуливаясь здесь.
И если небеса обетованны,
им подотчётны сочные болваны,
уставленные в сводки и ПК,
видны насквозь и ход вещей окрестных,
и лапочки при твёрдых интересах,
пока не получившие пинка.
Погода ничего не обещает.
Уступчивое сердце обольщает
предательский промозглый ветерок
над пустырём прямого зренья в корень,
фотоэффект которого бесспорен,
и крепок неусвоенный урок.
И водяные перистые знаки
на облаках проглядывают, аки
намёк на риторический вопрос:
что за осадки – не видали эки? —
в любое уложенье человеки
до будущего веруют всерьёз.
Сумочка в частую крапину.
Беличьей шубки разлёт.
Слушала, помнится, Апину.
Знала всё-всё наперёд.
Честные-честные с искрами
до помрачения жгли…
Как обожается исстари,
что растворилось вдали!
Фортели заполночь, в чёрную
кровь загонявшие муть.
Дёрганья крашеной чёлкою, —
«Перечеркни и забудь».
Давешней песенки каверза,
полузабвения мга.
Нерастворимого абриса
выкройка вся недолга —
росчерки смеха и вызова
в крапчатом брезжат снегу,
дамского шлягера сызнова
опровергая пургу.
Тётки рухнут в снег и свалят за океан.
Позабудут, как по морозцу жгли.
Но и там отыщется ресторан
где-нибудь на самом краю земли.
Чтобы Тихий пенился в двух шагах,
нависали виллы киношных звёзд…
Ну а что в пролёте – увы и ах.
В свой черёд ухватят судьбу за хвост.
Нужно плотно знать – та ещё блатва —
новосветских дам – оторви да брось:
без проблем докажут, что дважды два
будет ноль, коль счастье не задалось.
И они протопают по Вайн-стрит,
гордо глядя з'aлитыми окрест —
хоть мотор сбивается и горит,
хоть и нет для них на премьерах мест.
Тётки курят и говорят: «Фигня!
Всё по делу – верным идём путём.
И победа ближе день ото дня.
И прикольно, что до конца идём».
Там в три смены фабрика пашет грёз —
врёт красотка, мочит врагов герой.
И западают не по-людски всерьёз
на happy end отравленные игрой.
Бродят ночью взбалмошные огни,
и Лос-Анжелес ухает в никуда,
затопляя разом труды и дни
в допотопном виски с осколком льда.
Тётки мнут окурки – и по домам.
В хостел, в пригород, в жуткие тигули,
где рассветных снов злополучный спам
крутит плёнку, как беспробудно жгли.
Чтоб улыбка вспыхивала во сне,
новый день высвечивался, свинцов —
точно хлынет весь позабытый снег,
и они проснутся в конце концов.
Поступь дворника дюжего
тяжела по ледку.
Снега вольное кружево
оттеняет строку.
Оттеснённые в крошево
отвердевшей воды,
жухнут дня непогожего
штормовые следы.
Изоконный, обыденный,
до последнего наш,
краем глаза увиденный
присмиревший пейзаж.
Где разряды истрачены
средь эпических туч
и от нищенской всячины
сумрак светел и жгуч.
И в распаде на частности
жизнь мгновеньем красна —
даром в присной неясности
подступает весна.
Всё по новой закрутится,
развернётся сполна —
ожиданье, распутица,
грязь на все времена.
Бесконечное марево
вольнодумцу родней,
чем слеза государева
при скончании дней.
И решётка увечная
на воротцах двора —
точно доблесть заплечная
из дурного вчера.
По этой жизни вовсе не сова,
мешаешь явь и сон осоловело,
игрою в бесполезные слова
грудную клеть пронизывая слева.
Жить жаворонком легче и светлей —
не тормозить и сроду не чиниться,
дневной душеспасительный елей
плеская по глазницам очевидца.
Но игроку не видеть, а назвать
сполна даны ночные карты в руки.
И что ему и рюмка, и кровать,
и прочие нехитрые науки?
Кто сочинён кормиться темнотой,
тому смешны обманки световые —
ходил не к этой, нравился не той —
видать, со смертью сладится впервые.
Зияют интервалы между строк,
где выигрыш глядит из ниоткуда —
всё впереди, всему свой смертный срок,
бессрочное несбыточное чудо.
31 декабря 1978. Бальный зал Winterland, Сан Франциско, Калифорния.
Он был здоровым. Он был чёрным. Но самое главное: он был известным, и он был в хламину. Идеальная жертва стервятников-интервьюеров с канала KQED и радиостанции KSAN.
– Что ж, с нами актёр и ведущий «Утреннего шоу с Джеем Перри» – сам Джей Перри, – сказало оранжевое пятно. Перри повернул голову. «Мужик, – распознал он. – Толстый. Как я. Только ниже ростом. Как колобок». И тут же появился колобок, много разных колобков, танцующих и метаморфизирующих в Шиву.
Слева доносились какие-то высокие звуки, но Джей не мог их разобрать и поэтому не поворачивался. Он был на 70 % уверен, кто он (Джей Перри, актёр, муж, отец двух дочерей), на 40 %, где он, и на 30 % он был уверен в том, что расплывчатое нагромождение атомов справа – настоящий, существующий, реальный человек, на вопросы которого надо почему-то отвечать… почему-то… почему…?
Но в том, что слева от него был такой же человек, а не гомункул кислотной галлюцинации – в этом он был совсем не уверен. Поэтому Джей решил не перетруждать свою больную голову и сфокусировался на голосе справа.
– А почему… зачем ты оделся в тогу? – спросил колобок.
И действительно, Джей был обёрнут в простыни, а на месте дорогих итальянских туфель красовались клоунские башмаки с круглыми белыми носами.
– Скорее всего, он входит в роль для своего нового фильма, – раздался голосок слева.
Джей опирался на копьё, которое променял на часы «Ручной Компьютер». Копьё казалось ему мягким, как пластилин. Перри лепил его, и это успокаивало.
– Ты в порядке, Джей? – спросил колобок.
– Мда, я
– Всё хорошо?
– Ндаах, – Перри потряс головой.
Подальше от телекамеры, транслирующей Перри по всем телевизорам Сан-Франциско, ухохатывались два скелета: отец и сын. Оба в шляпах под американский флаг – один в канотье, другой в цилиндре. Оба в масках и в чёрных облегающих костюмах скелетов.
Звали их Антон и Уильям Вороновы. Антон – эмигрант, добившийся осуществления американской мечты – переехать в Калифорнию, жениться, разориться, развестись, влиться в тусовку и начать продавать кокаин.
Появилась блондинка в красном шёлковом платье. Половина её лица была загримирована в стиле «Санта Муэрте». Её длинные прямые волосы окутывала корона из красных и чёрных роз.
– Антон, какого хрена? – сказала Олена, жена Джея Перри. Её бриллиантовое ожерелье слепило Уильяма. – Кто это с ним сделал?
– Я не знаю, – ответил Антон и продолжил смеяться.
– Это ты нарядил его в эти простыни грёбанные?
– Нет, ахаха. Он и сам справился.
Голубые венки на бледной шее Олены казались Нилом в Египетской пустыне. «Какая же она всё-таки красивая», – думал Уильям.
– Я – Пэй Джерри, и я люблю шлюх! – закричал Джей, выхватив микрофон. Олена устремилась к нему. – Молодых шлюх, старых шлюх, уродливых шлюх, беззубых шлюх! Несите их всех сюда, motherfuckers! Я люблю шлюх, я люблю кокс, – Антон сорвался с места, – и никто меня не остановит, потому что я – знаменитость.
Колобок вырвал микрофон и успел сказать: «Думаю на этом наше интервью…» перед тем как Джей забрал микрофон обратно и крикнул:
– I can sell out the fucking Garden jacking off! Look![1]
Перри запустил руку в простыни и начал ей шевелить. Ведущие заслоняли его как могли. Парнишка, стоящий слева, попытался вытащить руку Перри из тоги, но Джею это совсем не понравилось, и он полез бороться, и они упали на занавес, и балка, державшая занавес, упала на них. Женщина в шёлковом платье и скелет в сюртуке подбежали к месту действия.
Канал KQED прервал трансляцию, а радиостанция KSAN включила Бетховена.
А началось всё с того, что никто не знал, где встречать Новый год. И тут, нажираясь на Рождество, сорокалетний мужик по кличке Изюм предложил поехать в Сан-Франциско, где, по случаю закрытия концертного зала Уинтерленд, выступали Grateful Dead. К вечеру 26-ого чартерный самолёт с дюжиной уважаемых людей и уймой шлюх приземлился в международном аэропорту Сан-Франциско. Они сняли весь этаж в отеле Шератон Пэлэс, крушили мебель, бухали, жрали наркоту, трахались и ездили по коридору на мотоцикле. В общем, праздновали, как умели. Всё это продолжалось ровно два дня, пока жены с детьми не прилетели и не заставили некоторых весельчаков переехать в приличный, тихий отель «Мияко». Перри очень грустил. Трезвость была ему не к лицу.
Компашка воссоединилась в день концерта. Чёрный лимузин «Lincoln» остановился у исполинского здания, украшенного флагами с символикой Greatful Dead: на одном седой скелет играл на виолончели, на другом черепашки играли на банджо на «Станции Террапин», а на третьем скелет курил косячок и крутил золотую пластинку на среднем пальце.
У входа толпился молодняк. Многие без билетов, но с плакатами: «I NEED A MIRACLE».[2]
Барабанщик Эндрю Тейлор и Джоконда де Лиман (а точнее, транссексуал польских кровей Яцек Лимански) остались в лимузине. Остальные вышли.
Антон нахватал хот-догов у киоска и встал у входа с открытыми голубыми дверьми и красной надписью: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В УИНТЕРЛЕНД». Очереди почти не было, не считая злой старухи и её трёх старых подружаек. Все четверо, кроме одной, носили очки «кошачий глаз». Самая злая, она же «главная старуха», спорила с кассиршей. Голову старухи украшал бледно-фиолетовый кок, а мочки ушей, утяжелённые мощными серьгами, висели, как у Будды. Уильям представлял себе, как старуха ходит по Тибетским горам с пледом в руках, чтобы укутать им полуголого медитирующего Гаутаму. «Худой. Лысый, – корит его старуха. – Ты когда внуков мне принесёшь, несчастье?».
– Какого чёрта тут происходит? – сказал Бил Грэм, растягивая слова по нью-йоркски. В своём синем жилете он скорее похож на прораба, чем на менеджера Grateful Dead. – Мэм, какого чёрта вы возникаете?
– Я – мама Лукаса Гринвуда, – говорила старуха.
– А я – приёмыш Джеймса Брауна, – влез в дискуссию Антон. – Предъявите документы, барышня.
– Антон. Джей, – Грэм пожал им руки. – Вы опоздали. Зато в костюмах, при параде. Молодцы.
– Ещё и какие, – сказал Антон. – Хот-дог не желаешь?
– Нет, я уже ими объелся, – Грэм побил себя по животу. – Моя сестра их сделала и раздавала бедолагам, которые ещё со вчера стоят в очереди за билетами.
– А когда мой сын будет выступать? – спросила старуха.
– Приблизительно в час ночи, – ответил Грэм, не поворачиваясь к ней.
– Через четыре часа?!
– Простите, а вы не Джей Перри? – спросила другая старуха.
– Нет, что вы, – сказал Джей. – Я его брат, Гей Лэрри.
– Гей?
– Да. Это от английского, Гейлорд. Мой прадедушка был лордом всех геев Англии. Так что…
– И вы хотите сказать, – не унималась мама Лукаса Гринвуда, – что мы должны битых четыре часа ждать, пока мой сын, звезда вечера, начнёт выступать?
– Нет, мы просто уволим остальные две группы к чертям собачьим! – крикнул Грэм. – Конечно, вам придётся ждать. Какого чёрта вы думаете…
– Мы пойдём, Билл, – сказал Антон.
Зал большой и тёмный. Сцена фиолетовая. Ряды стульев окаймляют помещение с трёх сторон. У сцены толпится народ.
Группа заиграла знакомую Уильяму мелодию. Он всё пытался её разобрать, как вдруг услышал высокое: «Аааааааааа!» от мексиканки, сидевшей рядом. Вопль пронзал слух, как копьё, но всем было всё равно. Мексиканка забила ногами и растрепала чёрные локоны.
– Para bailar la bamba! – услышал Уильям.
– Para bailar la bamba se necesita una poca de gracia!
Все вокруг танцевали, подпевали, щёлкали пальцами.
– Por ti ser'e! Por ti ser'e! Por ti ser'e!
Уильям топал. Кивал. Улыбался. Он был готов нырнуть в тусовку, как в большой бассейн любви.
– Слава Богу, я вас нашёл, – раздался нью-йоркский говор Билла Грэма. – Давайте за кулисы пойдём, и вы со всеми поздоровайтесь.
– Henry got pissed off and said he'd run to Mexico, – пел худой гитарист со сцены. – To see if he could come back holdin' twenty keys of gold[3].
В гримёрке было полно народу. На стенах висели постеры и фотографии. На одной из них Джими Хендрикс снимал на кинокамеру Дженис Джоплин, лежавшую на столе в провокационной позе. «Легендарное место», – подумал Уильям.
