Читаем Крещатик № 91 (2021) онлайн бесплатно

Крещатик № 91 (2021)

Журнал «Крещатик» – интернациональный литературный журнал. Издается с 1998 года. Традиционное содержание номера: проза, поэзия, критика, эссе, рецензии. Периодичность – 4 номера в год. В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

Альманах

Прочее / Газеты и журналы

АльманахКрещатик № 91 (2021)

С великолепным юбилеем

28 января исполняется 75 лет со дня рождения Владимира Алейникова, выдающегося русского поэта, прозаика, переводчика, художника, бессменного автора журнала «Крещатик».

В 1965 году, будучи студентом истфака МГУ, Владимир Алейников вместе с Леонидом Губановым основал литературную группу СМОГ, которая стала существенной вехой в развитии советского андеграунда того времени и во многом повлияла на поэтов следующих поколений.

После успешных выступлений СМОГа в Москве и публикаций на Западе Алейников был исключен из университета. Впоследствии был восстановлен, однако его тексты не публиковались в СССР официально, а издавались исключительно в самиздате.

Скитаясь по стране, соглашаясь на первую подвернувшуюся работу, он продолжал активно заниматься творчеством, сочинял детские стихи и переводил поэзию народов СССР. Первая книга стихов Владимира Алейникова вышла в 1987 году.

С тех пор у него вышло бессчетное количество книг стихов и прозы, он награжден множеством наград и отмечен известными литературными премиями. В 2017 году в издательстве «Рипол Классик» вышло восьмитомное собрание его сочинений. С 1991 года поэт постоянно живет в Москве и Коктебеле.

Редакционная коллегия «Крещатика» от всего сердца поздравляет юбиляра.

Многая и благая лета, Владимир Дмитриевич!

Редакция международного литературного журнала «Крещатик»

Михаил Синельников /Москва/С лампой Аладдина«Сначала медвежонка с обезьяной…»Сначала медвежонка с обезьяной,Мохнатых, он укладывал в постель.Потом, костыль отставив деревянный,Ложился сам. Всё видится досель.Его игрушки – милая причуда.Был строг и горек величавый стих.Но всё же он людей любил, покудаОстаток детства сохранялся в них.В нём этот сгусток не перемололи.Всё не взрослел. Должно быть, потому,По святости, и смерть во сне, без боли,Завидная, дарована ему.Ну, что ещё? Пред зорким агитпропомСтоял, робея, трогательно прост.А иногда возился с телескопом.Теперь его ищу я среди звезд.ОрестеяБегущему, бредущему пустыней,Вдыхающему жертвенника дымОресту нет спасенья от эринний,И всё язвят, и гонятся за ним.Становятся с годами только строжеИ разрушают временный приют,И охлаждают на любовном ложе,И даже оглянуться не дают.Вот – первый Гамлет и цена поступка.Уже грызут, за горло ухватив!А там сомненья и судьбе уступка,И гордый Шостаковича мотив.Другу

М. Н.

Возможный срок установить стремишься,Симптомы изучаешь, не спеша.Склоняешься над ослабевшей мышцей.Меж тем наружу просится душа.Пока она ещё не отлетела,Декарта хладнокровный ученик,Ты наблюдаешь умиранье тела,С пришедшим шутишь и ведёшь дневник.Ты тем врачам сродни, что прививалиСебе холеру, оспу и чуму.И жизнь – болезнь, излечится едва ли…Я так дивлюсь упрямству твоему!Завидую, естествоиспытатель,Твоей сноровке жесткой и судьбе,И полагаю, давний мой приятель,Ещё продлится опыт на себе.«Но что есть истина? Ответа не даёт…»Но что есть истина? Ответа не даётИ побродяжка в голубом хитоне,А между тем, беснуется народ,Потеют прокуратора ладони.Вот руки он умыл, и сам душой не здесь,А там, где, осенен зарею золотою,Сияет вечный Рим. И христианство – смесьСемитской жалости с арийской прямотою.Ну, а сейчас визит к Сатанаилу.Он постарел, однако, и емуС Творцом уже бороться не под силуИ холодно на даче одному.Поскольку я ещё чего-то стою,И вся душа не спалена дотла, —Согрет его угрюмой добротою,Забвеньем причиненного мне зла.ЛожьСтановится необходима,И, хоть «святой» её зови,Наглеет, не проходит мимо,Царит в душе, живёт в крови.И одиночество – не отдых,Лжёшь и себе, что ни скажи!Лишь иногда, в больших невзгодах,Освобождаешься от лжи.А не уходит, льнёт к порогу,Ждёт, жадно вслушиваясь в тишь,Что вновь покличешь на подмогу,Но ты страдаешь и молчишь.«Ну, вот, из расы низшей…»Ну, вот, из расы низшей —Хохдойча торжество.Немецкой речи НицшеУчился у него.И снежный Север искрист,И нежен Иордан,И элегантный выкрестВам в наказанье дан.Вдруг ветер от ЛиванаНа рейнский звукорядДохнёт благоуханно,И пальмы шелестят.Как царский гнев смиряли струны,Припоминал, касаясь струн,Былой арфист и пращник юный,Седой пред Господом плясун.И сын был тоже музыкален,Он хорами наполнил храм.Еще из пепла и развалинОни взывали к небесам.Но времени поток немалыйВ каком-то бытии второмКимвалы превратил в цимбалы,Лихим припевом сделал гром.На конкурсах рыдали скрипки,И, бодр и затаенно сир,Заветной арфы отзвук зыбкийВливался в лагерный ревир.БакунинБакунин. Не было с ним сладу.Когда в Саксонии он жил,На дрезденскую баррикадуПоднять Мадонну предложил.И в Богоматерь РафаэляПослав ядро, примкнув штыкиИ в лики ангельские целя,Пошли бы прусские стрелки.Она бы в грохоте обстрелаНа битый мрамор и гранит,На мировой пожар смотрела,Как, может быть, сейчас глядит.«В ночь перед их переселеньем…»В ночь перед их переселеньемТрудился горцев общий сбор,И в ссылке новым поколеньямПередавалась тайна гор.Вода исчезла, стало сухо.Лишь избранным в пустом краюБлаговоленье злого духаДарило редкую струю.И пришлые в своей печали,Конечно, знали, руки чьиВсе родники замуровали,Под глыбы спрятали ручьи.И эти водяные жилыХозяев ждали много лет,Чтоб ливнем неизбывной силы,Ликуя, выбежать на свет.ПереулокВ мираже детских тех прогулокСредь солнцепёков и прохлад,Всё чудилось, что переулокВ заветный выведет Багдад.И в самом деле веял жаромТуземных кузниц город мой,Задорным гомонил базаром,Пестрел узорною кошмой.Урюк в цвету, плевок верблюда,Как выпавший в июле снег,Арыка плеск – всё было чудом,И я не знал, что страшен век.И жизнь прошла, но всё единоТот дивный мир невдалеке,И вечно лампу АладдинаНесу в мальчишеской руке.Сергей Шаталов /Донецк/ Из цикла «Приходи вовсегда»Караколь(рассказ моментально взрослеющего мальчика)

Где-то в пятилетием возрасте мне захотелось научиться читать. Я понимал: в школу не возьмут – рано, взрослым – не до меня. Вот и решил: в библиотеке – самое оно. Стоит только переступить ее порог, как буквы и слова тут же прилипнут к тебе и станут тобой. Но как попасть в нее?

Нужно прикормить библиотечную кошку всякими вкусностями и…

Этот пушистый зверь – настоящий пароход! Хвост трубой и с дымом. Всё остальное – бесконечный спасательный жилет от утопления. Не тонет кошка в этой жизни, хоть и плавать не умеет! Но причалит туда, куда нужно. Она и в бессмертии надежнее, чем молодильные яблочки, – старости нет, молодость где-то там, а ты – есть, мудр и бодр одновременно.

Кошки – наш Ноев ковчег! Интересно, они хоть чуточку догадываются об этом или только делают вид? А что им, собственно, от нас достается? Сплошная дезориентация в пространстве и всякие терзания душевные? Человек к этому привык (он так живет), а у кошек из-за нас голова кругом. Люди кошкам противопоказаны. Но кто об этом задумывается серьезно? Да и я никогда ни о чем подобном… Кошка – мой ключ к знаниям! Это я понял сразу. Вот и кормил всем, что на столе: в завтрак, обед, ужин. Бабушка за мной глаз да глаз… Я, конечно, объяснил ей, что готовлюсь лететь на другие планеты и поэтому должен питаться только на свежем воздухе. Одним словом, на правах кисулиного друга я и попал в библиотеку.

Уже внутри книжного развала с кошачьей породой пришлось расстаться. Постоянные мурлыкания вокруг моей «персоны» делали меня уязвимым для всеобщего внимания. Да и подобными звуками она распугивала примагничивающиеся ко мне буквы. Так что гуд бай, зверь!

Теперь главное – внимание ко всему, что не здесь. Внимание – это точка, из которой прорастет самое-самое и сбудется, прорастет и станется, прорастет… и пойдешь ты миром всегда и всюду. Один лес за спиной неведомый.

Лес опасный, глухой, не достучаться, особенно если деревья без твоего присмотра растут. А ты тут как тут и ничегошеньки не знаешь, и знать не можешь. С первой до последней страницы срубленные деревья и зверье без жилья. Ходят нечитанные, порыкивают на собственную тень, ждут моего понимания. Все поместились, и всем места нет – слоняются в какой-то непроходимости.

Помню, как-то в конце декабря соседи переругались из-за новогодней нарядности. Елки из домов стали выносить прямо с игрушками и прямо в костер. Не нужна им полночь под бой курантов! Один испуг… Горит хвоя (запах – сумасшедший, как в праздник, который никак не наступит!). Запах впереди тебя не оглядывается, сам весь горишь, кровь внутри кипучая. Разливай! Угощай! Если кто приснится не тот (чужак какой-нибудь, негаданный), то ошпарится и навсегда в тебя… Ты же его не выгонишь. Он вроде жертва твоя, хоть и случайная. Нечего по ночам из головы в голову шастать и всякие непредвиденности создавать. Видишь – горю, уши в трубочку. У всех, кто рядом со мной, – хронические ожоги! Хотят выжить. А не получается! Со мной выжить невозможно. Со мной можно только войти в самого себя, чтобы хмель в голову ударил, но не от вина, а от частоты дыхания. Забраться на последний этаж небоскреба, настояться на полнолунии и не сходя с места обрести полную ясность. Она-то чуть крепче, чем наступившее ВСЁ!

Ты не ждешь и не движешься… из леса в лес незнакомец… просит осветить тропу танцем… его нельзя спугнуть, нельзя догнать. Можно стать партнером, влюбить в себя воздух, но главное – тебя… Открой окно… Да что там окно – дом открой! Всё нараспашку! Рядом постою вместо него – и в густоту деревьев… Как его зовут?

Лес не достроен, диковат, подрагивает. Лицо исцарапано, глаза под парусом. Всё вижу на ощупь. Твой танец на ощупь. Его моментальные окаменелости – продолжения леса заблудшего. Любая остановка, любой испуг – встречай меня на повороте, когда лицом к Северу!