Читаем Красный код. Том 3 онлайн бесплатно

Глава 1

— Товарищ Ковалёв!

Звуки доходили как сквозь вату. Перед глазами горело красным.

Внимание! Риск: 5 из 5. Личина под угрозой!

— Товарищ краском!

Я моргнул. Плашка не исчезла, но отодвинулась куда-то на край зрения, где ей и место.

Напротив сидел Колыванов, держал перо на отлёте, будто оно кусалось, и смотрел на меня с надеждой.

— Что?

— Так а писать-то шо? — Он покосился на чистый лист. — Я ж не знаю, як воно положено. Я в жизни рапортов не писал, я путевые заполняю, и то мне писарь помогает.

— Тебе же Шота все объяснил. Пиши, что было.

— Так с чего начинать?

— С шапки. — Я отложил своё перо. — Справа вверху: начальнику особого отдела Кировского стрелкового полка Гогоберидзе Ш. И. Ниже: от красноармейца автороты Колыванова Петра. Написал?

Колыванов тяжело вздохнул, начал выводить буквы.

— Пишу…

— Посередине — «Рапорт». Потом с новой строки: «По обстоятельствам дела могу сообщить следующее». И дальше по порядку. Двадцать восьмого марта в столько-то часов выехал из Одессы, из расположения штаба дивизии, имея на борту такой-то груз согласно накладной и пассажира — командира взвода Ковалёва. В таком-то часу на таком-то километре был остановлен пограничным нарядом.

— Погодьте, погодьте, — взмолился Петро. — Я не поспеваю.

Он писал медленно, крупно, высунув кончик языка и наваливаясь на перо всем весом. Буквы у него выходили корявые, разного роста, и уже на третьей строке он посадил кляксу.

— От же ж холера.

— Возьми новый лист.

Он взял новый.

— Товарищ командир, а нас правда наградят?

— Правда.

— Не, ну а точно? — Он поднял голову. — Мы же машину казённую бросили… С грузом…

— Ты слышал, что комполка сказал?

— Чув.

— Ну вот и пиши.

Он засопел и снова уткнулся в лист.

А я взял своё перо, обмакнул и стал выводить шапку — и одновременно думал совсем о другом.

Из Разведупра едет проверка.

Ладно. Давай спокойно, по порядку, как учили. Разложим на варианты, от плохого к самому плохому. Хорошего тут нет вообще.

Плохой вариант первый: приезжает человек, который настоящего Ковалёва в глаза не видел. Такое вполне возможно, и даже вероятно. Управление большое, краскомов вроде него там прошли десятки — курсы, спецподготовка, распределение по округам. Кто там кого помнит в лицо? Для начальства отдела мы все — строчки в списке. Приедет, посмотрит взвод, поговорит про автоматы и снайперов, напишет бумагу и уедет. И это, будем честны, самый вероятный исход, беспокоиться не о чем, разве что может меня поймать на незнании реалий биографии Ковалева. Надо избегать посиделок, совместных пьянок. «Так точно, никак нет»…

Плохой вариант второй: приезжает тот, кто Ковалёва видел мельком. На базе, в коридоре, на инструктаже. Тут всё зависит от памяти на лица — у одних она есть, у других нет. Такой посмотрит и скажет себе: странно, я его как-то иначе помню. И, скорее всего, не скажет вслух — люди редко доверяют собственной памяти на два месяца назад. Списывает на форму, на худобу, на то, что человек изменился.

Плохой вариант третий, тот самый: приезжает человек, который его знал. Который его отбирал, готовил, подписывал ему направление, может даже протежировал. Который помнит цвет глаз, походку, тембр голоса.

Тогда всё кончится в первую же минуту. Он посмотрит и скажет: это не Ковалёв, вы кого мне подсовываете⁈

И вот тут я честно попытался придумать, что можно сделать.

Заболеть? Приедут именно ко мне, будут ждать, а больного обязательно осмотрит Соломон Маркович и напишет, что тот здоров. И выйдет хуже.

Выяснить заранее, кто едет? Через Гуляева, а Гуляев в Одессе, и бумага у него будет только с фамилией и должностью — я по фамилии всё равно ничего не пойму, я и своей-то биографии не помню дальше выученной анкеты.

Сбежать? Куда, интересно. И, главное, зачем — чтобы объявили в розыск второй раз, теперь уже как дезертира?

Оставалось четвёртое.

Ничего не делать.

Просто работать дальше: гонять взвод, заниматься прыжковой подготовкой, писать рапорты, встретить проверку в чистой гимнастёрке и с образцовым личным составом. Легенда у меня плотная, документы настоящие, послужной список я вызубрил до запятой.

Делай что должно и пусть будет, как будет.

От этой мысли, как ни странно, стало легче. Не спокойнее — именно легче: когда решение принято, даже такое, голова освобождается для работы.

И я стал писать.

Рапорт вышел на две страницы. Я писал так, как просил Шалва. Выехал. Был остановлен. Получил предупреждение от помощника начальника заставы Дейнеки о прорыве шести нарушителей. Принял решение следовать дальше. На таком-то километре обнаружил на проезжей части человека, подающего сигнал к остановке. Оценив обстановку как угрозу нападения, приказал водителю не останавливаться. При попытке водителя объехать препятствие лично удержал руль. Совершил наезд.

Дальше — стрельба, подножка, обрез, двенадцать выстрелов, по журналу оружейки.

Я подумал секунду и написал: израсходовано двенадцать патронов.

Пусть будет как в журнале. Расхождения в мелочах — это как раз то, за что цепляются следователи.

Потом отход, наблюдение, возвращение, осмотр следа до ручья, обнаружение двух тел, прибытие пограничного наряда под командованием тов. Дейнеки М. З.

Подписался. Поставил дату.

Колыванов всё ещё мучился со второй страницей. Он уже испортил три листа, дважды просил новый, вздыхал так, что колебалось пламя лампы, и время от времени шевелил губами, проговаривая то, что писал.

Времени у меня было ещё много.

И я взял новый лист.

Потому что мне вдруг пришло в голову, что момент — идеальный.

Полк на ушах. По берегу ходят наряды, посты стоят на дорогах, взвод мой прочёсывает плавни. Завтра будет разбор, послезавтра следователь, а потом всё уляжется, и начальство неделю будет ходить довольное собой.

А у меня, послезавтра последняя пятница марта, радио окно со Сталиным.

Рапорт.

Прошу согласовать проведение ночных тактических занятий с личным составом вверенного мне взвода в ночь с 29 на 30 марта сего года.

Я писал, и всё складывалось одно к одному, само собой, как будто кто-то заранее подобрал ключи ко всем замкам.

Содержание занятий.

Первое: марш-бросок на двадцать пять километров с полной выкладкой в тёмное время суток, без дорог, с соблюдением скрытности. Оценка марша по пятибальной шкале, список нарушений для исправления.

Второе: скрытный выход к условно охраняемому объекту. В качестве объекта прошу использовать недостроенное сооружение номер такой-то на дальнем фланге укрепрайона, ранее предоставленное для занятий комбатом Зотовым. Гарнизон не выставлять; обозначить часовых деревянными ростовыми мишенями. Снайперской паре — поражение мишеней в условиях ограниченной видимости.

Третье.

Тут я на секунду остановился, потому что дальше надо было написать то самое.

И написал — ровно, тем же почерком, без нажима, третьим пунктом из четырёх, между снайперами и разбором занятий.

Третье: развёртывание радиостанции ПР-2 в полевых условиях и проведение учебного радиообмена. Личный состав взвода не имеет опыта работы со средствами связи в отрыве от расположения. Прошу разрешить получение радиостанции из узла связи полка на время занятий с закреплением за красноармейцем Звонарёвым в качестве обучаемого радиста.

Четвёртое: разбор занятий на месте, возвращение в расположение к утреннему построению.

Я перечитал.

Всё было чисто. Ни одного лишнего слова, ни одной причины отказать. Занятия по плану, который сам же особый отдел и одобрил, на объекте, который мне и так отдали, с рацией, которая за мной числится и на которой я обязан уметь работать, — а взвод обязан уметь её разворачивать.

И ночь с двадцать девятого на тридцатое.

Я подписал рапорт, положил его поверх первого и посмотрел на Колыванова.

Тот как раз посадил четвёртую кляксу и застонал.

— Петро.

— Га?

— Давай еще раз. Продиктую с начала, а ты пиши помедленнее.

* * *

Взвод вернулся заполночь. Я не спал, как только услышал топот дневального, тут же подорвался.

На КПП мы с Олейниковым оказались одновременно.

Они шли по двое, растянувшись, — сорок человек, мокрые до нитки, облепленные глиной по грудь, с винтовками стволами вниз. Все на месте, все живые! У четверых я увидел автоматы, снайперы несли обмотанные мешковиной Мосинки с прицелами. Пар шёл от них, как от лошадей.

Фомин выступил вперёд, попытался вытянуться и не смог — качнулся.

— Товарищ командир полка, взвод с прочёсывания…

И тут увидел меня.

И, ей-богу, я в жизни не думал, что этот каменный человек умеет так меняться в лице.

— Товарищ командир! Живой!

— Потом доложишь — махнул Олейников осознав момент.

Строй сломался мгновенно. Ко мне полезли — Ткач, Гнатюк, Цыганков, все заглядывали в лицо, будто проверял, я это или не я.

— Нам сказали, машину расстреляли…

— Кто?

— Встречная попутка с молокозавода шла.

— А Петро? Петро живой?

— Живой ваш Петро, — сказал я. — Отставить базар, взвод! Стройся.

Построились.

— Докладывай, — сказал Олейников Фомину.

И Фомин доложил — а потом строй начал добавлять, перебивая друг друга, и в итоге картина сложилась такая.

Взвод подняли по тревоге около семи. Фомин вывел людей за двенадцать минут и повёл вдоль Днестра вниз по течению, навстречу пограничникам, — как приказано, прочёсывать полосу.

К девяти вышли туда, где в реку впадает тот самый ручей. Там и встретились с помкомвзода Соловьевым.

— Они сначала на нас винтовки навёли, — сказал Фомин. — Темно, кто идёт, не разобрать. Хорошо Гнатюк заорал.

А дальше их пёс взял след.

Собака, как выяснилось, нашла место, где нарушители вышли из воды — метрах в трёхстах ниже устья ручья, где берег каменистый. Оттуда пошли уже вместе, вперемешку. Овчарка рвалась с поводка так, что проводник еле держал.

И вывела к затону.

— Мы туда, товарищ командир, — рассказывал Ткач, — а собака аж хрипит. И на воду. И на воду. Тут и понятно стало.

На берегу нашли примятый камыш, следы, брошенный пустой мешок из-под пшена и вмятину от киля.

— У них лодка была — резюмировал Фомин — Успели отчалить.

— Далеко?

— Так минут пять как! — Цыганков аж подпрыгнул. — Слышно ж было, как вёсла плещут!

И тогда помкомвзода пустил осветительную ракету.

Она поднялась над плавнями, повисла, качаясь, и залила всё этим мертвенным белым светом, от которого камыш стал серым, а вода чёрной. Это так цветисто Фомин рассказывал. Я аж заслушался.

И в этом свете они увидели лодку.

Метрах в двухстах от берега, уже почти у румынского берега. Четверо: один на корме у руля, двое на вёслах, четвёртый на носу.

Тот, что на носу, увидев ракеты и пограничников выстрелил первым — в сторону берега.

— И вот тут, товарищ командир полка, — сказал Фомин, — я скомандовал снайперам.

Гриценко и Звонарёв легли на берегу.

Двести метров при осветительной ракете — не то расстояние, где начинающему снайперу легко работать. Свет качается, тени пляшут, оптика бликует. Но лодка на воде — цель, которая не может ни залечь, ни спрятаться. Берешь просто беглым огнем.

Вторым выстрелом Гриценко снял рулевого.

Тот, по словам Селивёрстова, просто сложился и упал на борт, и лодку сразу повело боком.

Гребцы бросили вёсла и начали стрелять в ответ. Им бы в воду прыгнуть, но нет, ступили. Отвечали густо, но вслепую: они били на вспышки, а вспышки были на берегу, где лежало полсотни человек, и попасть в кого-то могли разве что случайно.

А по ним работали двое, с оптикой, лёжа, с упора.

Второго сняли на пятой ракете. Третьего — почти сразу за ним.

Тот, что на носу, схватил мешок, собрался уже прыгнуть с ним в реку, и тут его добил в голову Гриценко. Он упал в воду. Я присмотрелся к снайперам, оба взяли по уровню. Красавчики!

— И ракета уже последняя была, — сказал Фомин. — Больше не было.

Олейников слушал молча, сложив руки за спиной.

А потом спросил — резко, так, что весь строй вздрогнул:

— Где трупы?

Пауза.

— Так это… — Фомин помялся. — Лодку течением снесло, товарищ командир полка. К тому берегу. Трупы в ней или в воде.

Комполка поднял руку и провёл ладонью по лицу — сверху вниз, будто снимал паутину.

— Ну всё. Теперь отписываться год.

— Так а чего ж… — начал Фомин.

— А того же. — Олейников уронил руку. — Ты понимаешь, что там сейчас будет? Утром румынские погранцы найдут лодку с тремя телами. Еще один труп небось, всплывет. И если хоть один из них окажется румынским подданным — это уже совсем не контрабанда. Это нота. Это обстрел территории сопредельного государства, инцидент на границе, и будут разбираться в Москве и в Бухаресте.

— Так они ж в нас стреляли! — искренне возмутился Фомин. — Они первые начали!

— Я то это понимаю…

— Товарищ комполка — вмешался я в спор — По-хорошему надо в дивизию звонить, а лучше сразу в округ.

— Ладно. — Олейников махнул рукой. — Это уже не наша печаль, это пограничников печаль и дальше дипломатов. Наше дело — бумаги оформить.

Он оглядел строй.

— Молодцы, — сказал он совсем другим голосом. — Все молодцы. Первый раз на моей памяти в полку так быстро сработали. Взвод — в расположение, мыться, ужинать, спать. Утреннее построение отменяю, подъём в десять. Обещаю увольнительные в Тирасполь. По отделениям.

По строю прошёл тихий вздох счастья. Я кивнул, взвод дружно произнес:

— Служу трудовому народу!

— Фомин — Олейников подошел к старшине

— Я!

— Тебе писанина. Пойдёшь к особисту, будешь рапорт писать: как шли, где встретились, кто скомандовал, кто стрелял, сколько израсходовано патронов. Всё подробно и точно, это пойдет в дивизию и округ. Взводный тебе объяснит, он уже написал, у него получилось складно.

— Есть.

Олейников был в шаге от меня, надо подать план учений на пятницу.

Идеальный момент.

Я смотрел на спины уходящих. На то, как Ткач волочит ноги. Как Вербицкий держится за плечо соседа, потому что сам уже не очень идёт. Как Цыганков, самый живчик, и тот перестал болтать.

— Что-то ещё, Ковалёв? — спросил Олейников.

Бумага в кармане была сложена вчетверо, и я нащупал сгиб пальцами.

— Никак нет, товарищ командир полка.

— Ну и иди спать. На тебе тоже лица нет.

Он ушёл.

Глава 2

В семь утра сработал будильник, взятый взаймы у Фомина и я подорвался на кровати. Сна ни в одном глазу, бодр и свеж. Даже не скажешь, что вчера ползал по грязи, перестреливался с бандитами… Я прокричал тихо сам себе «Рота подъем», надел шаровары, навернул портянки, натянул сапоги, побежал на физзарядку. Статы сами себя не прокачают, пусть взвод отдыхает, а я потренируюсь. Ну и заодно мысли в порядок приведу.

Городок спал. Только дневальный у казармы вытянулся при виде меня и посмотрел с искренним недоумением: чего это командир поднялся один, без взвода.

Я посмотрел в небо. Сегодня будет тепло, из-за горизонта выкатывало ярко-красное солнце, пели птички. От вчерашних облаков ни следа, земля тоже подсохла.

Я побежал по все той же грунтовке вдоль заборов, мимо мазанок, где над трубами уже вставали дымы. Крестьяне выгоняли коров в стадо, слышалось бесконечно му-му и щелчки хлыста пастуха.

Дышалось хорошо и почти сразу у меня появились правильные мысли. Я понял, что ступил. Ведь про разведупровских можно запросить ИИ! Тут же позвал Тима.

— Слушаю!