Читаем Космонавт онлайн бесплатно

Борт МКС.

Аварийный модуль.

Тревога разорвала тишину резкими гудками. Аварийные панели раз за разом замигали красным. Давление падает, слишком быстро. Уже стало ясно, что повреждён один из стыковочных узлов. Где-то там, в темноте, зияет пробоина, забирающая сейчас у нас воздух, тепло и жизнь.

— Экипаж, ГОТ+3! — крикнул я, перекрывая вой сирены. — Костя, доложи показания БУК!

— Пробоина в секторе 4, диаметр примерно восемь сантиметров! — пальцы бортинженера забегали по сенсорам. — Автолюки не сработали, перекрываю вручную!

Я бросил взгляд на показатели, и неприятный холодок прошёлся по спине. Данные подтвердили мои худшие опасения: трещина в корпусе, разгерметизация. Если не залатать её сейчас, тогда станция потеряет целый модуль, а вместе с ним и последний шанс на спасение остальных.

Паршиво…

Медленно обвел взглядом мой экипаж. Совсем молодые пацаны, только начали летать. Лица у всех бледные, глаза так и бегают по показателям. Но сосредоточенные, несмотря на притаившийся где-то глубоко внутри страх.

Ситуация у нас критическая. Если доверю починку им, они не справятся с задачей, потому что опыта не хватит. Никакие новейшие знания и обучения не заменят старой, доброй практики. А значит…

Я начал продвигаться к аварийным скафандрам. «Орланы» ждут своего часа на своих местах. Ярко-оранжевые, с жёсткой спинной системой. Всё привычное, всё, как и положено.

— Саша, — спокойно говорю я, — готовь аптечку ДК-3. Остальные дуйте в «Звезду» через 30 секунд!

— Но командир… — молодой врач так и замер на месте с набором декомпрессионных препаратов.

— Это приказ, Саня. Я проходил ремонт на «Мире» в 98-м и знаю, что делать. У вас же такого опыта нет.

— А как же вы, командир?

— Прорвемся, Сань… Шевелитесь быстрее!

Команда ушла, а у меня осталось ещё одно дельце напоследок. Включил камеру и на секунду замялся, собираясь с мыслями. Чёрт, а это оказалось неожиданно сложно…

Но я всё же собираюсь с мыслями, выдыхаю и уверенно смотрю в объектив. Нужно надиктовать сообщение для жены и дочки пока ещё есть время.

Экран тревожно замерцал и я ускорился, откинув все лишние мысли.

— Лена… Машенька… — мой голос дрогнул, но откашлялся и улыбнулся. Хочу, чтобы они запомнили меня таким: с улыбкой, уверенным, спокойным.

Я продлил паузу. Как бы лучше сказать? Не хочу рыданий и долгих прощаний. Наверное, нужно просто сказать правду, как есть.

— Дорогие мои, должен предупредить, что на этот раз обещание не сдержу, не ждите. Сорри, — губы ещё шире растянулись в улыбке от нахлынувших воспоминаний.

«Сорри» — это наше домашнее словечко. Машка в детстве всегда так говорила, когда проливала чай на мою клавиатуру или на меня самого, да и в целом, когда косячила.

— У нас тут произошло ЧП, подробности вы узнаете позже. Скажу одно: я не могу поступить иначе. Вы же знаете, я всегда был упрямым «старикашкой». Если кто-то и должен был остаться, то только я. А моим пацанам ещё летать и летать, они же совсем зеленые.

Я снова на секунду замолчал. В голове замелькали лица: Лена, смеющаяся над моей шуткой на нашей даче в ожидании шашлыков, Машка, бегущая ко мне с выпускным аттестатом… Взрослая уже, но всё одно моя маленькая принцесса. Теперь уже навсегда для меня.

— Люблю вас, мои девочки, — тепло улыбнулся я. — Знаете, космос для всех — это звездная бесконечность, целая вселенная. И они правы. Но для меня вы и есть моя вселенная. Всегда так было. Я с вами, даже, если меня не будет больше рядом. Просто посмотрите на небо, когда будете вспоминать папку и мужа.

Всё. Протянул руку и выключил запись.

Потом защелкнул шлем, в ушах стоит привычный треск радиоканала.

Мертвый холод постепенно уже пробирается сквозь скафандр и конденсат на стекле шлема мешает обзору. Шаги даются тяжело, словно продераешься против сильных порывов ветра. Хотя откуда здесь ветер?

Данные с приборов позволили быстро определить конкретную точку поломки. Ага, вот она. Нашёл. Пробоина рваная, с острыми краями. Воздух вырывается в космос с большой скоростью и тихим шипением.

Схватил заплатку, попробовал зафиксировать. Вот жеж зараза! Руки немеют.

— ЦУП, это СО-1, — отчитался я. — Начинаю внеплановый выход. Пробоина в зоне стыковки СУД.

— Подтверждаем, Алексей. У вас двенадцать минут до критического падения.

Пальцы в толстых перчатках неловко нащупали аварийный комплект ЭГК-1М. Знаю, что внутри увижу всё нужное: трехслойный гермопласт и армирующая сетка, но всё равно проверяю. Привычка. Всегда все проверяю.

Фоном отметил, что шипение убегающего воздуха стало более интенсивным. Нужно ускориться.

— Начинаю наложение заплаты. Температура поверхности: минус сто двадцать, перчатки держат.

— Алексей, экипаж в безопасности? — голос диспетчера ЦУПа звучит неестественно ровно и безэмоционально, будто его нейросеть озвучивает.

— Подтверждаю. Передаю управление Кос…

Я прервался, потому что послышался какой-то новый треск. Я прислушался. Кажется, что-то сломалось внутри конструкции. Взрыв? Нет… Похоже это просто старое железо не выдержало и оканчательно сдало. Годы на орбите дали о себе знать.

— Алексей? Алексей! Ваши показатели резко стали критическими…

Ну наконец-то слышу эмоции. Всё же говорил с человеком, а не роботом… Но ответить ему я уже не могу, потому что всё поплыло перед глазами. Не успел.

Последнее, что я увидел — это Землю в иллюминаторе. Такую красивую, родную. А ещё звёзды. Такие же, как тогда, в детстве, когда я впервые решил, что обязательно полечу.

Последней моей мыслью было: хорошо, что ребята выжили, а я…

Но додумать я не успел, потому что сознание провалилось в бездну.

Сначала я ощутил тяжесть в теле. Я жив? Но как такое возможно? Лежал я на чём-то твёрдом, неровном, поэтому мне было очень неудобно. В носу стоял отчетливый запах бензина и автомобильных выхлопов и еще чего-то кислого, знакомого… Кефир? Да, точно кефир. Но как? Откуда он в космосе?

Где-то совсем рядом на фоне слышались незнакомые голоса: взволнованные, но приглушенные, будто сквозь воду доносятся.

— Дышит?

— Жив, жив… Головой, видать, здорово стукнулся.

— Ну герой… Котейку снял, а сам чуть не расшибся.

Я попытался пошевелиться, хотя бы открыть глаза, но веки оказались такими тяжелыми, словно свинцом налиты. Вот дела. Где я вообще и что происходит? Последнее, что я помню это треск, вспышка, в иллюминаторе Земля и звёзды, а потом всё — темнота.

Наконец, сквозь густую полутьму пробился яркий свет, и я с усилием разлепил глаза. И тут же зажмурился снова. Потом поднял дрожащую руку, чтобы заслонить глаза от ярких лучей солнца.

Снова попытался приоткрыть глаза и увидел небо. Голубое, обычное, но прекрасное небо. А не та бездонная чернота космоса.

— Очнулся! — надо мной склонилось мужское лицо с щетиной и глубокими морщинами. В нос тут же ударил резкий запах махорки и пота. На голове у незнакомца была натянута потрепанная кепка-семиклинка.

— Ну как, хлопец, очухался? — голос у мужика оказался хриплый, явно прокуренный. А ещё почему-то обеспокоенный.

Я попытался сесть, но голова тут же начала раскалываться от дикой боли, а мир вокруг, который я и так еще не слишком-то разглядел, поплыл.

Машинально потрогал затылок, где пульсировал сгусток боли. Пальцы нащупали что-то влажное и липкое. Убрал руку, поднёс ладонь к глазам и удивленно уставился на пятна крови. Интересно девки пляшут…

В голове снова стало тесно от мыслей. Я пытался понять где я? Почему лежу на земле? Почему в крови? Что со станцией и командой? И почему здесь чувствуются запахи обычного города, от которых я за последние месяцы отвык, а не станции?

Мои мысленные потуги прервал звонкий женский голосок:

— Не двигайся, парень, скорая уже едет!

Парень… последний раз так меня называли лет двадцать назад и то с натяжкой. Я повернул голову на звук и увидел, что сквозь толпу ко мне протискивалась девушка.

— Я бинт принесла. Всё, что удалось найти.

Я сощурился, чтобы разглядеть ее. Вроде темные волосы, собранные в хвост, фигурка хрупкая, платье в мелкий цветочек. Простенькое, ситцевое, больше похожее на домашнее.

— Машка? — хрипло выдыхаю, приняв ее за дочь. У нее было похожее платьице, да и хвост она так же собирала.

Девушка присела на корточки рядом со мной, наморщила лоб и недоумённо переспросила:

— Что? Нет, я Оля.

Я несколько раз моргнул, протёр глаза. Зрение прояснилось. Нет, действительно не Маша. Совсем другая девчонка, ни капли не похожая.

Наконец, мне помогли встать и я всё-таки получил возможность осмотреться. Значит, я и правда оказался посреди города. Странного города.

Я медленно обвел взглядом толпу зевак. Люди вроде бы обычные, но что-то в них резало глаз. Пришлось ещё немного подумать, прежде чем я понял, что не так.

Мужчины все в мешковатых пиджаках из неприметной ткани серых и коричневых тонов, в широких брюках почти без стрелок. Ни джинсов не видно, ни привычных футболок с яркими принтами.

Женщины тоже одеты не по моде. Все в неброских платьях до середины икры, некоторые и вовсе с платками на голове, словно вышли из фильма про послевоенное время. У одной вообще я заметил в руках самую настоящую авоську со свежим хлебом.

Люди выглядели так, как будто сошли с пожелтевших фотографий или афиш, времен сложных, но славных годов, о которых я сам только рассказы слышал. Нихрена не понимаю… Фильм снимают, что ли?

— Ну ты даёшь! Знатно шлепнулся. Совсем молодёжь разучилась по деревьям лазать, — услышал я новый мужской голос.

Я повернул голову и увидел хмурое лицо мужичка в засаленной хэбэшной спецовке с мазутными пятнами на груди и рукавах. Пригляделся и прочитал надпись на нашивке: «Транспортный цех № 3». В руках он держал какую-то тряпку, пропитанную соляркой. Я поймал себя на том, что запахи чувствую, как охотничий пес. Вот это да! Будто и не болел ковидом никогда.

Перевёл взгляд за его спину. А вот и дерево, с которого, как тут говорят, я грохнулся. Сбоку копошился рыжий паренек возле допотопного «Москвича-400»: рукава закатаны, сам перемазался с головы до пят. Видимо, помогал чинить машину прямо на улице. Так вот откуда этот запах.

Поблизости от меня на земле валялась разбитая бутылка кефира, из авоськи сочилась белая лужица кефира. Рядом лежала булка хлеба. Мой мозг автоматически отметил, что она чуть намокла, но не критично и почему-то я почувствовал облегчение: хлебушек цел. Нельзя хлеб выбрасывать, так учили нас бабушки. Так считали в СССР.

Вдруг я ощутил, как в районе груди что-то пошевелилось, а затем послышалось жалобное: «Мяу». Я опустил взгляд и только сейчас понял, что левой рукой крепко прижимаю рубаху. А за пазухой… Серая усатая морда протиснулась между пуговицами и снова пискнула.

— Тишка! Тишенька! — сквозь толпу протиснулась девочка лет пяти-шести, в синем сарафане и сандаликах на босу ногу. Лицо заплаканное, чумазое, а маленькие кулачки то и дело трут глаза, размазывая грязь по лицу еще больше.

Она остановилась рядом со мной и требовательно протянула ручонки. Наверное, это хозяйка этой серой морды с усами. Я вернул девочке котёнка и она крепко прижала его к себе, принялась гладить и приговаривать что-то ласковое.

— Спасибо, дядя! Вы его спасли! — проговорила кроха, оторвавшись от серого комочка.

— Пожалуйста, — заторможено отозвался я, соображая, что не так у меня с голосом.

Это что получается? В этом сне, а ничем иным оно попросту не может быть, я грохнулся с дерева, потому что полез спасать котенка? Похоже на то… Хм…

Сюрреалистичность всего происходящего никак не желала укладываться в голове. Будем пока считать, что это сон. Второй вариант: я сбрендил. Но он меня категорически не устраивал.

Хотя, как известно, ни один сумасшедший не считает себя таковым. Но я тут же успокоил себя тем, что медкомиссию ведь регулярно проходил, анализы, плановые обследования перед полётом. А там ни один диагноз не проскочит.

Так… Будем рассуждать логически. На станции произошел взрыв, и я должен был погибнуть. В этом я уверен почти на сто процентов. Тогда почему я здесь?

А-а… Все понятно… Я каким-то чудом выжил и нахожусь… в коме? Это всё мое больное воображение? Если да, тогда это очень детальный глюк.

Неожиданно резкий, отрывистый гудок прорезал воздух. Я машинально поискал источник его взглядом, потому что звук не был похож на привычный современный вой сирены. Он был короткий, как будто хрипловатым.

А потом я увидел подкатывающую белую «буханку» с красным крестом на боку. Двери со скрипом распахнулись, и оттуда выпрыгнули медики: мужчина и женщина. Одеты они были так же в стиле ретро, как и все остальные. Тем временем вновь прибывшие торопливо зашагали в нашем направлении.

— Ну-ка, давай посмотрим, — сказал мне мужчина в белом халате с завязками на спине, когда приблизился. Его мятый халат весь был в пятнах йода, а на голове у него красовался чепчик с красным крестиком.

Женщина-фельдшер присела рядом и достала деревянный футляр с тонометром.

— Имя? — сухо спросила она, накладывая манжету.

Я замялся, потому что не знал имени. Нет, свое-то я помнил, но ведь здесь тело другое, как я успел заметить. Руки без старых шрамов и привычных мозолей. И голос у меня другой. Стало быть, имя тоже другое. Или нет?

— Год рождения?

— Тысяча девятьсот сорок шестой, — неуверенно выдал я и сам удивился этим внезапным знаниям.

Откуда всплыл именно этот год я не знаю. Но внутри была чёткая уверенность, что ответ правильный.

Фельдшер и врач переглянулись.

— Сотрясение, — констатировал врач, светя мне в глаза фонариком. — Зрачки, вон, разные. В больницу надо.

— Да я в порядке, — попытался возразить я.

Тем временем врач обошёл меня и принялся осматривать мой затылок. Осторожно пощупал и даже перчатки при этом не надел.

— Очень странно, — послышался его задумчивый голос. — Кровь есть, а раны нет. Затылочная кость цела. Больно?

— Нет, — мотнул я головой и мысленно удивился, потому что кровь должна была быть. Я же ее видел. Но, как ни странно, сейчас я чувствовал себя гораздо лучше. Сознание прояснилось, а перед глазами уже нет темных кругов.

Я заметил, как женщина-фельдшер кинула быстрый взгляд куда-то вверх, мне за спину. Видимо, снова переглянулась с врачом. Их переглядки мне не очень понравились. Пусть это и мой сон, но с их медицинской точки зрения чудом пропавшая рана на голове не сулит мне ничего хорошего.

И тут меня осенила безумная мысль: а если это не сон, и я действительно оказался каким-то образом в… Где? В прошлом? В СССР?

Я ещё раз осмотрелся. Широкие улицы почти пусты. По дорогам разъезжают редкие машины. В основном «Москвичи», «Победы» да пара вальяжных автобусов с круглыми фарами. Иномарок не видать, что для Москвы нонсенс. Впрочем, и стяг: «Слава труду!», который висит на многоэтажке напротив, тоже для современной Москвы невозможен.

— Разберёмся, — тем временем буркнул медик. — В больнице.

В этот момент из толпы вывалился мужичок лет пятидесяти в помятой рубахе в клетку, заправленной в бесформенные штаны, с клочками щетины на щеках и красными прожилками на широком носу. От него разило перегаром за километр. Но я даже не поморщился, потому что был рад и этому, никак не мог надышаться земным воздухом. Лицо его, кстати, почему-то было мне знакомо, но откуда — не знаю.