Читаем Конные и пешие онлайн бесплатно

Утром Валдайскому позвонил помощник министра, предупредил: сейчас ему доставят важный документ.

Записка была небольшая, всего три странички, на хорошей лощеной бумаге; принес ее молодой человек с непроницаемым узким лицом, твердыми, неподвижными глазами, одетый в костюм спортивного покроя, из тонкой бежевой шерсти в клеточку. Подав кожаную папку, предупредил: «Для ознакомления» — это значило: документ должен забрать с собой, а Петр Сергеевич не мог делать из него выписок. Молодой человек сел не в кресло, а на стул, стоящий подле длинного стола, спиной к окну, видимо, так ему легче было разглядывать Петра Сергеевича; он закинул ногу на ногу, обхватил колено замком крепких пальцев.

Петр Сергеевич не сразу понял, что речь в записке идет о Ханове, хотя он был назван с самого начала: все-таки это был старейший директор наиболее крупного завода в объединении и многие серьезные дела завязывались на нем. Но эта записка была о другом, она ошарашивала своей неожиданной беспощадностью: Ханов вор.

Как только Петр Сергеевич сообразил, в чем обвиняют Ханова, ему сделалось жарко, он почувствовал, как повлажнело у висков, сунул два пальца за воротник, чтобы освободить его от галстука. Он прочел записку один раз, второй… Дача под Москвой… Это совсем близко — тридцать километров от кольцевой дороги… Вагон тонкокатаного листа, выданного сверх плана, отправлен бог весть куда… Пока еще это только записка.

Позвонил министр:

— Там к тебе подошли с документами? Никаких разглашений по этому поводу. Но нужно твое мнение.

— Кому?

— Мне. Завтра к концу дня.

Значит, всего лишь информация, уголовное дело не возбуждено… Пока.

Откуда этот молодой человек? Из прокуратуры?.. Нет, кажется, Петр Сергеевич видел его в министерстве, и не раз. Да бог с ним! Ханов, Ханов… Борис Иванович…

Петру Сергеевичу захотелось крикнуть, стукнуть ладонью по столу: «Неправда! Этого не может быть!» Он взял сигарету из пачки, закурил; молодой человек терпеливо ждал, казалось, он застыл в своей позе, даже задержал дыхание. Петр Сергеевич курил редко, несколько сигарет в день, когда особенно нервничал. Он вдруг понял: сейчас все равно не способен осмыслить эту записку, нужно какое-то время, чтобы понять: возможно ли, чтобы с Борисом случилось такое… «Но нужно твое мнение». Это могло означать только одно: заведут ли на Ханова уголовное дело, чтобы начать предварительное следствие, или ограничатся серьезной проверкой для принятия административных мер, зависело в какой-то степени от Петра Сергеевича.

Следствие… Стоит его начать, слухи расползутся не только по заводу, по области, достигнут Москвы, а Борис не мальчик, стал директором в войну, за ним прочная репутация честного и смелого человека; на любой серьезной конференции, как только объявляли о его выступлении, все сбегались в зал, знали — Ханов говорит остро, никого не боясь… Может быть, клевета?

Петр Сергеевич поднял голову, спросил об этом молодого человека.

— Надо проверять, — ответил тот сухо, не меняя позы. — Но…

Петр Сергеевич ждал, что последует за этим «но», а молодой человек молчал, стало слышно, как тонко звенькают оконные стекла от густого потока машин, несущегося по улице.

«Проверять» — это и значило начать следствие, оно или подтвердит все, что изложено в записке, или отвергнет, хотя бы частично.

— Так что же «но»? — тихо спросил Петр Сергеевич.

— У нас редко бывает неточная информация, — помедлив, нехотя сказал молодой человек.

Петр Сергеевич хотел спросить: «У кого это у вас?» — но тут же понял нелепость вопроса, закрыл папочку из тонкого коричневого коленкора.

— Благодарю.

Молодой человек быстро вышел, почти бесшумно притворив дверь; тут же зазвонил телефон, трубку надо было снять обязательно, но Петр Сергеевич не мог поднять руки. Телефон смолк, и вскоре приоткрылась дверь, Лидочка просунула испуганное лицо; она не стала пользоваться селектором, решила заглянуть сама: что случилось? Но, увидев Петра Сергеевича сидящим за столом, растерянно проговорила:

— Петр Сергеевич, вам…

— Я не могу сейчас говорить, — глухо ответил он.

Она все ждала, не зная, как поступить дальше, смотрела на него в тревоге.

— Я сам… сам сообщу, — махнул он рукой, и Лидочка торопливо закрыла дверь.

У него не было сил подняться, подойти к окну, где он любил стоять, когда надо было обдумать нечто важное: ощутил ноющую боль в сердце, расстегнул рубаху, несколько раз провел по груди ладонью. Он уже давно привык, что каждый день нес с собой больше неприятностей, чем радостных сообщений, это было естественно и нормально, он тут и сидел, в этом кабинете, чтобы больше заниматься неприятностями, находить выход из дел, которые казались безнадежными, или исправлять то, что напортачили другие; все это было привычным, он знал: движется дорогой, усыпанной острыми каменьями, давно научился не замечать боли от мелких ран, потому что направление дороги определено им самим, и движение по ней считал главным в своей жизни. Но эта записка о Ханове не укладывалась в понятие будничных неприятностей, это был удар, и с неожиданной стороны. Может быть, для кого-нибудь история с Хановым тоже стояла в ряду неизбежных неприятностей, потому что в нынешнем году, да еще, пожалуй, и раньше, стали внезапно высвечиваться темные закутки огромного хозяйства, и в закутках этих обнаружился смердящий мусор, о существовании которого вроде бы никто не предполагал, а на самом деле запах из этих закутков доносился давно, да люди, занятые срочными и сверхсрочными делами, старались его не замечать. А ныне то об одном директоре, в чьих руках сосредоточены огромные денежные средства, вынесут данные следственных органов на коллегию, то обнаружится целая шайка мошенников, торгующих дефицитным металлом, то откроются приписки… От всего этого можно было свихнуться, потому что в скверных делах оказывались замешанными люди, которым искренне верили. Однако же Петр Сергеевич считал эту очистительную работу великим благом, потому что, придя в этот кабинет, твердо решил: ему нужна обнаженная правда о положении дел, какой бы уродливой и неприглядной она ни была… Все так, все так… Но Ханов… Это совсем другое дело, это почти родной человек, которому он так верит… Дача под Москвой… Дача. Почему-то все остальное как-то стушевывалось, отодвигалось в тень, хотя по сравнению с каменным двухэтажным домом, воздвигнутым, как это указывалось в записке, из «строго фондированного материала», другие обвинения выглядели весомее. Однако же загородный дом всплывал перед глазами, как яркое дразнящее пятно, и Петр Сергеевич вдруг понял, почему: на дачу можно взглянуть, хоть сейчас поехать и убедиться в реальности ее существования. Борис ни разу не обмолвился, что у него есть дом под Москвой, а ведь он мужик хвастливый. Петр Сергеевич запомнил название поселка, указанного в записке, в котором находилась дача Ханова, его адрес. «Вот что я сейчас сделаю… К черту все дела… Надо ехать, надо немедленно ехать». Он еще не успел как следует обдумать свое решение, а рука уже тянулась к клавише селектора.

— Лида, машина на месте?.. Я выезжаю, пусть подают к подъезду.

А через десять минут шофер вез его к кольцевой дороге; стоило Петру Сергеевичу сесть на привычное место, как сразу сделалось спокойнее, хотя он и сам не знал толком, зачем ему нужно было взглянуть на дачу Ханова… Что это даст? Да ничего. Скорее всего в нем вызрела потребность вырваться на какое-то время из министерской круговерти, отвлечься от звонков, неотложных дел, посетителей, чтобы сосредоточиться на мыслях о Ханове. Ведь он так многим обязан Борису, может быть, целой жизнью, и никто на всем белом свете не способен это понять.

Они подружились еще студентами и вместе в сороковом году поехали на преддипломную практику в Свердловск… Сороковой год… Это так далеко, это совсем иная жизнь, ее и вспомнить в подробностях невозможно… В сороковом они расстались, чтобы встретиться через пятнадцать лет при тяжких для Петра Сергеевича обстоятельствах, и уже после этой встречи были все годы рядом.

Борис — студенческий товарищ, потом человек, протянувший руку помощи в тяжкий час… Если вспоминать, то надо хотя бы с поездки в Свердловск в том самом сороковом…

В день отъезда отец дал письмо старому другу:

— Да ты его знаешь, Петька, он приезжал к нам. Помнишь, у него бородка такая, как у Калинина? Он в горном институте лекции читает. Специалист серьезный… А вообще-то заходи к нему запросто, он рад будет. Мы ведь с ним еще в гражданскую такой каши нахлебались! Ну, увидишь сам…

В Свердловске стояла нестерпимая жара, хотя еще была середина мая: жара давила каменной сухостью, обжигала щеки, дышать было тяжко. Валдайский устроился вместе с Борисом в заводском общежитии, начал работать в прокатном цехе, а в выходной день, вспомнив об отцовском письме, решил сходить по указанному на конверте адресу. Ехать нужно было от завода на трамвае к центру города, к мощенной булыжником площади, а потом идти пешком до серого дома, очень похожего на тот, в котором получил квартиру отец еще при жизни матери, только, пожалуй, этот свердловский дом был пониже и поуютней, подле него густо росла сирень, от ее цветов исходил тонкий, кружащий голову запах. Увидев этот дом на улице, где стояли старые невысокие здания, местами облупившиеся, Петр Сергеевич подумал: тут живут, конечно же, привилегированные, и потому он вряд ли застанет профессора Скворцова; выходной день такие люди проводят или на даче, или в загородном доме отдыха. Утренние его приготовления показались зряшними; собирался он тщательно, по случаю жары облачился в холщовый костюмчик «Мосшвейторга», бывший тогда в моде, начистил зубным порошком матерчатые туфли, надел белую рубашку, вышитую васильками.

На стук отворил дверь сам Степан Николаевич, грузный, с рыхлым лицом, у него и в самом деле была бородка клинышком.

— Чем могу? — басовито спросил Степан Николаевич; видимо, он принял Валдайского за студента и насмешливо оглядел, но тут же Петр понял, откуда эта насмешливость: на Скворцове была такая же рубашка, вышитая васильками, холщовые брюки и белые матерчатые туфли.

Петр не удержался, расхохотался и неожиданно ляпнул:

— Мы как из одного детского сада.

— Ну, что вы, мил человек, — все так же усмехаясь, отвечал Скворцов, — я в детский сад и не хаживал. В гимназии обучался и вроде бы вместе с вашим батюшкой.

— Как же вы узнали? — удивился Петр.

— А по облику, дорогой, по облику… Да ты проходи, Петя… Это что — отцовское письмо у тебя? Ну, давай. — Он вскрыл конверт, быстро пробежал письмо, приблизив его к глазам, и рассмеялся. — Ну, это хорошо, ну, это прекрасно! — И крикнул: — Женщины, у нас молодой мужчина в гостях!

Потом они обедали за длинным столом, покрытым скатертью с желтыми вышитыми виноградными гроздьями, в комнате на стене висел портрет академика Ферсмана — круглолицый, с обширной лысиной, веселый человек с озорным и в то же время внимательным взглядом. Петр узнал академика, потому что читал кое-какие его книги о минералах, ими многие зачитывались. В углу портрета была собственноручная подпись академика: вначале стояло «А» с какой-то петлей, а потом, похожее на пенсне, надетое на костлявый нос, шло «Ф», а уж дальше аккуратными буквами была написана вся фамилия. Петр не удержался, сказал насчет пенсне, и Степан Николаевич рассмеялся:

— Хорошо подмечено!

Рассмеялась и жена его, Зинаида Павловна, низенькая, подвижная, с быстрыми глазами, она курила длинные папиросы, а старшая дочь, Вера, тоже невысокая ростом, но строгая лицом, с большими глазами беспощадной голубизны — Петр прежде и не видывал таких глаз, немного робел перед ней, — нахмурилась, заметила:

— Ничего хорошего… Глупость какая-то. При чем тут пенсне? Ферсман — бог. А это серьезно…

— Ну, что ты, Верочка? — тут же вмешалась Нина, младшая дочь Скворцова, и прыснула, теребя толстую русую косу. Сразу было видно, что она веселого нрава.

Вера ничего больше за весь обед не сказала, но потом Петр узнал, что она приехала в Свердловск ненадолго, только что была в экспедиции на Кольском полуострове, а теперь едет куда-то под Самарканд искать серу. По профессии — геолог, ученица Ферсмана, с которым ее свел отец. Нина же начала задирать Петра, в ответ на замечание матери: «Да остановись же, Ниночка?» — она еще больше расходилась, и Валдайский принял ее игру, обрел уверенность и отвечал на уколы Нины так остроумно, что Степан Николаевич восторженно хохотал и одобрительно кивал.

— Вот она, московская-то школа!

Он провел у Скворцовых весь день, а вечером пригласил Ниночку погулять, и они пошли к пруду, который был совсем неподалеку. Прилегающие к нему скверы, как выяснилось, были любимым местом горожан для вечерних прогулок, и потому народу здесь собиралось много. Он взял Ниночку под руку, и она вскинула голову, гордясь собой и кавалером, часто раскланивалась со знакомыми. Было ей в ту пору девятнадцать лет, и окончила она первый курс университета на филологическом факультете. Так состоялось их знакомство.

Борис Ханов тогда сказал:

— С такими не гуляют, на таких женятся.