Читаем Колывушка онлайн бесплатно

К О Л Ы В У Ш К А

ИСААК БАБЕЛЬ

Колывушка. (Из книги «Великая Старица»)

По изданию:

Исаак Бабель. Избранное. стр. 204-210

Автор: Исаак Бабель

Языки: Русский

Издательство: Современное слово

ISBN 985-443-029-4

1998 г.

КОЛЫВУШКА(Из книги «Великая Старица»)

Во двор Ивана Колывушки вступило четверо — уполномоченный РИКа

Ивашко, Евдоким Назаренко, голова сельрады, Житняк, председатель колхоза, только что образовавшегося, и Адриян Моринец. Адриян двигался так, как

если бы башня тронулась с места и пошла. Прижимая к бедру

переламывающийся холстинный портфель, Ивашко пробежал мимо сараев и

вскочил в хату. На потемневших прялках, у окна, сучили нитку жена Ивана и

две его дочери. Повязанные косынками, с высокими тальмами и чистыми

маленькими босыми ногами — они походили на монашек. Между

полотенцами и дешевыми зеркалами висели фотографии прапорщиков, учительниц и горожан на даче. Иван вошел в хату вслед за гостями и снял

шапку.

— Сколько податку платит? — вертясь, спросил Ивашко.

Голова Евдоким, сунув руки в карманы, наблюдал за тем, как летит

колесо прялки.

Ивашко фыркнул, узнав, что Колывушка платит двести шестнадцать

рублей.

— Бильш не сдужил?..

— Видно, что не служил…

Житняк растянул сухие губы, голова Евдоким все смотрел на прялку.

Колывушка, стоявший у порога, мигнул жене; та вынула из-за образов

квитанцию и подала уполномоченному РИКа.

— Семфонд?.. — Ивашко спрашивал отрывисто, от нетерпения он ерзал

ногой, вдавливая ее в половицы.

Евдоким поднял глаза и обвел ими хату.

— В этом господарстве, — сказал Евдоким, — все сдано, товарищ

представник… В этом господарстве не может того быть, чтобы не сдано…

Беленые стены низким, теплым куполом сходились над гостями. Цветы в

ламповых стеклах, плоские шкафы, натертые лавки — все отражало

мучительную чистоту. Ивашко снялся со своего места и побежал с вихляющим

портфелем к выходу.

— Товарищ представник, — Колывушка ступил вслед за ним, —

распоряжение будет мне или как?..

— Довидку получишь, — болтая руками, прокричал Ивашко и побежал

дальше.

За ним двигался Адриян Моринец, нечеловечески громадный. Веселый

виконавец Тымыш мелькнул у ворот, — вслед за Ивашкой. Тымыш мерил

длинными ногами грязь деревенской улицы.

— У чому справа, Тымыш?..

Иван поманил его и схватил за рукав. Виконавец, веселая жердь, перегнулся и открыл пасть, набитую малиновым языком и обсаженную

жемчугами.

— Дом твой под реманент забирают…

— А меня?..

— Тебя на высылку…

И журавлиными своими ногами Тымыш бросился догонять начальство.

Во дворе у Ивана стояла запряженная лошадь. Красные вожжи были

брошены на мешки с пшеницей. У погнувшейся липы посреди двора стоял

пень, в нем торчал топор. Иван потрогал рукой шапку, сдвинул ее и сел.

Кобыла подтащила к нему розвальни, высунула язык и сложила его трубочкой.

Лошадь была жереба, живот ее оттягивался круто. Играя, она ухватила хозяина

за ватное плечо и потрепала его. Иван смотрел себе под ноги. Истоптанный

снег рябил вокруг пня. Сутулясь, Колывушка вытянул топор, подержал его в

воздухе, на весу, и ударил лошадь по лбу. Одно ухо ее отскочило, другое

прыгнуло и прижалось; кобыла застонала и понесла. Розвальни перевернулись, пшеница витыми полосами разостлалась по снегу. Лошадь прыгала передними

ногами и запрокидывала морду. У сарая она запуталась в зубьях бороны. Из-

под кровавой, льющейся завесы вышли ее глаза. Жалуясь, она запела.

Жеребенок повернулся в ней, жила вспухла на ее брюхе.

— Помиримось, — протягивая ей руку, сказал Иван, — помиримось, дочка…

Ладонь в его руке была раскрыта. Ухо лошади повисло, глаза ее косили, кровавые кольца сияли вокруг них, шея образовала с мордой прямую линию.

Верхняя губа ее запрокинулась в отчаянии. Она натянула шлею и двинулась, таща прыгавшую борону. Иван отвел за спину руку с топором. Удар пришелся

между глаз, в рухнувшем животном еще раз повернулся жеребенок. Описав

круг по двору, Иван подошел к сараю и выкатил на волю веялку. Он

размахивался широко и медленно, разбивая машину, и поворачивал топор в

тонком плетении колес и барабана. Жена в высокой тальме появилась на

крыльце.

— Маты, — услышал Иван далекий голос, — маты, он все погубляет…

Дверь открылась; из дому, опираясь на палку, вышла старуха в

холстинных штанах. Желтые волосы облегали дыры ее щек, рубаха висела как

саван на плоском ее теле. Старуха ступила в снег мохнатыми чулками.

— Кат, — отнимая топор, сказала она сыну, — ты отца вспомнил?.. Ты

братов, каторжников, вспомнил?..

Во двор набрались соседи. Мужики стояли полукругом и смотрели в

сторону. Чужая баба рванулась и завизжала.

— Примись, стерво, — сказал ей муж.

Иван стоял, упершись в стену. Дыхание его, гремя, разносилось по двору.

Казалось, он производит трудную работу, вбирая в себя воздух и выталкивая

его.

Дядька Колывушки, Терентий, бегая вокруг ворот, пытался запереть их.

— Я человек, — сказал вдруг Иван окружившим его, — я есть человек, селянин… Неужто вы человека не бачили?..

Терентий, толкаясь и приседая, прогнал посторонних. Ворота завизжали

и съехались. Раскрылись они к вечеру. Из них выплыли сани, туго, с перекатом, уложенные добром. Женщины сидели на тюках, как окоченевшие птицы. На

веревке, привязанная за рога, шла корова. Воз проехал краем села и утонул в

снежной, плоской пустыне. Ветер мял снизу и стонал в этой пустыне, рассыпая

голубые валы. Жестяное небо стояло за ними. Алмазная сеть, блестя, оплетала

небо.

Колывушка, глядя прямо перед собой, прошел по улице к сельраде. Там

шло заседание нового колхоза «Видродження». За столом распластался

горбатый Житняк.

— Перемена нашей жизни, в чем она есть, ця перемена?

Руки горбуна прижимались к туловищу и снова уносились.

— Селяне, мы переходим к молочно-огородному направлению, тут

громаднейшее значение… Батьки и деды наши топтали чоботами клад, в

настоящее время мы его вырываем. Разве это не позор, разве ж то не ганьба, что, существуя в яких-нибудь шестидесяти верстах от центрального нашего

миста — мы не поладили господарства на научных данных? Очи наши были

затворены, селяне, утекать мы утекали сами от себя… Что такое обозначает

шестьдесят верст, кому это известно?.. В нашей державе это обозначает час

времени, но и цей малый час есть человеческое наше имущество, есть

драгоценность…

Дверь сельрады раскрылась. Колывушка в литом полушубке и высокой

шапке прошел к стене. Пальцы Ивашки запрыгали и врылись в бумаги.

— Посбавленных права голоса, — сказал он, глядя вниз на бумаги, прохаю залишить наши сборы…

За окном, за грязными стеклами, разливался закат, изумрудные его

потоки. В сумерках деревенской избы в сыром дыму махорки слабо блестели

искры. Иван снял шапку, корона черных его волос развалилась.

Он подошел к столу, за которым сидел президиум, — батрачка Ивга

Мовчан, голова Евдоким и безмолвный Адриян Моринец.

— Мир, — сказал Колывушка, протянул руку и положил на стол связку

ключей, — я увольняюсь от вас, мир…

Железо, прозвенев, легло на почернелые доски. Из тьмы вышло

искаженное лицо Адрияна.

— Куда ты пойдешь, Иване?..

— Люди не приймают, может, земля примет…

Иван вышел на цыпочках, ныряя головой.

— Номер, — взвизгнул Ивашко, как только дверь закрылась за ним, —

самая провокация… Он за обрезом пошел, он никуда, кроме как за обрезом, не

пойдет…

Ивашко застучал кулаком по столу. К устам его рвались слова о панике и

о том, чтобы соблюдать спокойствие. Лицо Адрияна снова втянулось в темный

угол.

— Не, — сказал он из тьмы, — мабуть, не за обрезом, представник.

— Маю пропозицию… — вскричал Ивашко.

Предложение состояло в том, чтобы нарядить стражу у Колывушкиной

хаты. В стражники выбрали Тымыша, виконавца. Гримасничая, он вынес на

крыльцо венский стул, развалился на нем, поставил у ног своих дробовик и

дубинку. С высоты крыльца, с высоты деревенского своего трона Тымыш

перекликался с девками, свистал, выл и постукивал дробовиком. Ночь была

лилова, тяжела, как горный цветной камень. Жилы застывших ручьев

пролегали в ней; звезда спустилась в колодцы черных облаков.

Наутро Тымыш донес, что происшествий не было. Иван ночевал у деда

Абрама, у старика, заросшего диким мясом. С вечера Абрам протащился к

колодцу.

— Ты зачем, диду Абрам?..

— Самовар буду ставить, — сказал дед.

Они спали поздно. Над хатами закурился дым; их дверь все была

затворена.

— Смылся, — сказал Ивашко на собрании колхоза, — заплачем, чи шо?..

Как вы мыслите, селяне?..

Житняк, раскинув по столу трепещущие острые локти, записывал в

книгу приметы обобществленных лошадей. Горб его отбрасывал движущуюся

тень.

— Чем нам теперь глотку запхнешь, — разглагольствовал Житняк между

делом, — нам теперь все на свете нужно… Дождевиков искусственных надо, распашников надо пружинных, трактора, насосы… Это есть ненасытность, селяне… Вся наша держава есть ненасытная…

Лошади, которых записывал Житняк, все были гнедые и пегие, по

именам их звали «мальчик» и «жданка». Житняк заставлял владельцев

расписываться против каждой фамилии.

Его прервал шум, глухой и дальний топот… Прибой накатывался и

плескал в Великую Старицу. По разломившейся улице повалила толпа.

Безногие катились впереди нее. Невидимая хоругвь реяла над толпой. Добежав

до сельрады, люди сменили ноги и построились. Круг обнажился среди них, круг вздыбленного снега, пустое место, как оставляют для попа во время

крестного хода. В кругу стоял Колывушка в рубахе навыпуск под жилеткой, с

белой головой. Ночь посеребрила цыганскую его корону, черного волоса не

осталось в ней. Хлопья снега, слабые птицы, уносимые ветром, пронеслись

под потеплевшим небом. Старик со сломанными ногами, подавшись вперед, с

жадностью смотрел на белые волосы Колывушки.

— Скажи, Иване, — поднимая руки, произнес старик, — скажи народу, что ты маешь на душе…

— Куда вы гоните меня, мир, — прошептал Колывушка, озираясь, —

куда я пойду… Я рожденный среди вас, мир…

Ворчанье проползло в рядах. Разбрасывая людей, Моринец выбрался

вперед.

— Нехай робит, — вопль не мог вырваться из могучего его тела, низкий

голос дрожал, — нехай робит… Чью долю он заест?..

— Мою, — сказал Житняк и засмеялся. Шаркая ногами, он подошел к

Колывушке и подмигнул ему.

— Цию ночку я с бабой переспал, — сказал горбун, — как вставать —

баба оладий напекла, мы, как кабаны, нашамались с нею, аж газ пущали…

Горбун умолк, смех его оборвался, кровь ушла из его лица.

— Ты к стенке нас ставить пришел, — сказал он тише, — ты тиранить

нас пришел белой своей головой, мучить нас — только мы не станем мучиться, Ваня… Нам это — скука в настоящее время — мучиться.

Горбун придвигался на тонких вывороченных ногах. Что-то свистело в

нем, как в птице.

— Тебя убить надо, — прошептал он, догадавшись, — я за пистолью

пойду, унистожу тебя…

Лицо его просветлело, радуясь, он тронул руку Колывушки и кинулся в

дом за дробовиком Тымыша. Колывушка, покачавшись на месте, двинулся.

Серебряный свиток его головы уходил в клубящемся пролете хат. Ноги его

путались, потом шаг стал тверже. Он повернул по дороге на Ксеньевку.

С тех пор никто не видел его в Великой Старице.

Весна, 1930 г.

Григорий Свирский. На лобном месте.

(отрывок) [1]

ЧАСТЬ 4

ПРОЗА КРЕСТЬЯНСКОЙ БЕДЫ

1. «ВЕЛИКАЯ КРИНИЦА» И. БАБЕЛЯ

Крестьянство несло на себе все беды России — в окопах и тюрьмах, дома и на высылке. Но его постигла особая беда — коллективизация, от

которой Россия до сих пор не может оправиться.

Крестьянская беда породила свою литературу и свою антилитературу, от

Шолохова и Бабаевского до позднейших «дымзавесчиков» типа Михаила

Алексеева или Георгия Радова. Россия наводнена этой антилитературой.

«Поднятая целина» или «Кавалер Золотой Звезды» выходили

астрономическими тиражами; во многих советских библиотеках книги

Шолохова и Бабаевского «учитывают» не экземплярами, а метрами. «У нас

восемь метров Шолохова и полтора метра Бабаевского», — сказали мне в

одной районной читальне.

У литературы крестьянской беды — судьба деревни. Ее уничтожали

всеми способами. Она была развеяна по ветру.

Исчезло вдруг даже напечатанное, широко известное. В послевоенных

изданиях И. Бабеля опущены рассказы «У батьки нашего Махно» и «Иван-да-

Марья»

«Иван-да-Марья» более всего убеждает в целенаправленности этих

изъятий... В рассказе повествуется о том, как с одобрения Ленина была

организована экспедиция в Поволжье. Прибыл пароход менять товары на хлеб.

«Торговля шла ходко. Со всех краев степи к берегу тянулись медленные потоки

телег. По спинам сытых лошадей двигалось солнце».

Бабель не только отмечает солнце на спинах сытых лошадей, он

включает в этот рассказ даже не свойственную его стилю журналистскую

фразу. Чтоб никаких неясностей не оставалось: «По вычислениям ученых, этот

уезд, при правильном в нем хозяйствовании, может прокормить всю

Московскую область».

Потоки телег с хлебом, которые тянули сытые лошади, Бабель наблюдал

в 1918 году. Ровно через три года – в 1921 году – начался страшный голод в

Поволжье...

Изъятый рассказ стал дополнительной уликой, объясняющей, почему

проза Бабеля последних лет не увидела света.

...Казалось, в подвалах НКВД пропало все. И вдруг лет пятнадцать назад

были обнаружены и, как это ни странно, напечатаны страницы, которые

позволяют теперь понять, какова была литература крестьянской беды.

Даже простой читатель, рассеянно и изредка листающий советские

издания, мог бы обратить внимание на странную суету вокруг имени Бабеля.

Четверть века его замалчивали, затем дважды издали в Москве – воистину со

скрежетом зубовным — и вдруг засуетились, давая «отпор» Максу Истмену, Глебу Струве и другим западным литературоведам, заметившим многолетнее

молчание Исаака Бабеля... «Наш Бабель, наш! – всполошились советские

журналы. – Это злодеи-советологи придумали, что Бабель, «разочаровавшись, якобы перестал писать и замолчал».

О, это протокольно-полицейское «якобы!»

Задержимся здесь. Казалось бы, прав Беляев, борец за Исаака Бабеля!

Совершенно закономерно приводит он выдержку из книги Федора Левина, друга и исследователя И. Бабеля: «Может сложиться впечатление, что он

(Бабель. – Г.С.) мало работал, мало писал. Однако это не так. Бабель трудился

необычайно много и упорно, в письмах он не раз упоминал, что доработался

до крайней усталости, до головных болей. Но он не все начатое заканчивал, оконченным работам давал «отлежаться».

Далее А. Беляев, борец за Исаака Бабеля, обстоятельно перечисляет

произведения Бабеля последнего периода. «В 1927 г. Бабель заканчивает пьесу

«Закат», по его сценариям в том же 1927 г. поставлены фильмы «Китайская

мельница» и «Беня Крик», в 30-е годы он работает над романом о чекистах, пишет повесть «Великая конница»...»

Осведомленный, как видим, человек товарищ А. Беляев. Знает не только

то, что появилось в печати, но и то, что могло бы появиться, но не появилось.

Почему же все-таки не появилось? До ареста Бабеля еще далеко, более

десяти лет. Успел бы напечатать и о чекистах, и о «Великой коннице»...

«Бабель беспощаден к себе и своему творчеству, — установил А.

Беляев... — В письме к Полонскому признавался: «...я не сдам рукописи ранее

того дня, когда сочту, что она готова». — Эти слова, — с гордостью заключает

А. Беляев, — как нельзя лучше характеризуют саму суть трудности судьбы

Бабеля, художника самобытного, творчество которого оказалось ограниченным