Читаем Колокольчик онлайн бесплатно

расскажу вам о девочке, дочери деревенского куз-

неца, которая стала одной из самых известных

актрис России в восемнадцатом веке.

Театры были тогда далеко не во всех городах.

Вот почему при домах богатых людей стали стро-

ить небольшие театральные сцены. А играли на

этих сценах, «на киятре», как тогда говорили,

слуги князей и графов, крепостные артисты.

В Москве, близ Останкинской телебашни, находится Останкин-

ский дворец-музей творчества крепостных. Двести лет назад этот дво-

рец принадлежал графу Шереметеву. В этом дворце в крепостном

театре и играла Прасковья Ивановна Ковалёва-Жемчугова, замеча-

тельная актриса того времени.

Коротка была жизнь актрисы — трудно жить народному таланту

в крепостной неволе.

КОВАЛЁВЫ

те времена в России на тысячи вёрст простира-

лись леса. Реки, луга и пашни вдоль рек, дере-

вушка — и снова леса. Были, конечно, и города,

но мало их, встречались редко. А так — всё леса,

да пашни, да деревушки, да снова леса...

В одной из таких деревушек, в семье кузнеца,

и родилась будущая актриса.

Сколько помнит себя девочка, вокруг тёмные стены да светлые

окна. Стены избы тёмные оттого, что по вечерам жгли лучину. А окна

светлые оттого, что родные места славились мастерами по дереву. Ук-

рашали мастера свои избы затейливыми резными наличниками. Не ве-

лико и украшение, а всё веселее жить.

Часов в деревне не было. Часами было солнышко. Розовел небо-

склон рассветом — шли в поле крепостные крестьяне. Со стариками и

старухами, с малолетними детьми. Садилось за дальний лес солныш-

ко — семья собиралась за столом.

Щи хлебали из глиняной чашки. Ели кашу. Жевали молча. Пяте-

ро детей в избе, а за столом тихо. Грозен отец, сидящий во главе сто-

ла. Чуть не так — а ну-ка ложкой, да по лбу. Не до веселья. Да и то

сказать — устали за день.

Старшая дочка положила ложку. Отец строго взглянул:

— Дадено — ешь!

Слово отца — закон. Взяла Прасковья ложку, и снова — за кашу.

Иван Ковалёв работал у барина кузнецом. Приходили к нему из

окрестных деревень — коня подковать, скобу выковать, косу, ковш. От

слова «ковать» и прозвище ему дали — Коваль. А потом фамилия по-

явилась — Ковалёв.

И вся семья была — Ковалёвы.

огда праздник и не надо работать на барщине,

мать весело скликала дочерей:

— Прасковья! Матрёна!

В руки — лукошки плетёные, на ноги — лапти

липовые, и — в дорогу! В дальний лес!

В лесу Параша находила свою любимую поля-

ну. Там стоял её любимый клён. Небольшое,

стройное, складное, ровненькое дерево, всё будто облитое листьями.

Нигде — ни в саду, ни в лесу среди иных деревьев такого дерева не

найдёшь. Только здесь, на светлой поляне. На воле! Паша любовалась

милым клёном, обнимала его.

А вокруг столько разных птиц!

— Фьють!.. Чив, чив!.. Зью, зью!..

Она вторила им. Казалось, птицы принимали её в свой хор. Паша

радовалась и чувствовала себя вольной, как птица.

Тут сестра и мать звали Парашу:

— Ау! Ау!

Шли к озеру. Садились на берегу, перебирали грибы и любовались

тихими водами. Облака белыми шапками неспешно плыли в озёрной

воде. Синий лес глядел на них не сердито, не угрюмо, а с тайной ду-

мою. О чём была дума? Кто знает... Небось о воле, счастье, о радости

жить?

Низким грудным голосом, протяжно и как бы нехотя запевала

Матрёна Ивановна:

Шла утица по бережочку,

Шла утица по крутому.

Ей начинали подпевать девочки, всё скорее, всё веселее пригова-

ривая:

Вы ути, ути, ути, ути, ути,

Вы куда ушли, ушли, ушли, ушли?..

А потом замедляли песню:

Воротитеся назад,

Гуси серые летят!

Паша брала высоко и тонко, а мать низко. Красиво звучала песня!

Параше, когда она пела, виделся клён на любимой поляне, вырос-

ший под ласковым солнцем широко и вольно. Слышался шелест вет-

вей, плеск озёрных вод, шум крыльев пролетающих птиц.

— Колокольчик ты мой! — обнимала дочку мать.

тук!-стук!-стук!— похоже, ехала бричка.

Отец выглянул в окно.

— Управляющий!

Все всполошились.

Бричка стала.

Иван вышел на крыльцо. В бричке с управ-

ляющим сидел ещё кто-то — незнакомый. Управ-

ляющий сразу приступил к делу.

— Барин повелели детей, которые к танцам и пению расположены,

доставить на киятр!

— Чо есть тако — киятр?

— Киятр — это где поют и пляшут. Дурак!

— О! — второй гость протянул к Параше руку. — Глазки подобны

сливам. Пой!.. Можешь?

Параша растерянно взглянула на мать. Обе были напуганы. Тогда

отец подтолкнул дочь и басом завёл:

Ка-лин-ка, калин-нка...

Мать нерешительно подтянула:

В саду ягодка малин-ка...

Параша одна высоко, с переливами продолжила:

Под сосною, под зеленою

Спать положите вы меня...

— О!.. — сказал человек в туфлях с пряжками. Пряжки эти Пара-

ше особенно запомнились. Никогда не доводилось ей видеть таких

пряжек.

— Барин! Зачем графу надобны наши детки? — робко спросила

Матрёна Ивановна.

— Веселить надобно графа, киятр они хотят! Кто господину услу-

жить должен? Слуги, холопы его! Вы есть собственность графа Шере-

метева. Вы есть то же, что... эта скамейка или эта деревня, лес.

Управляющий повернулся к девочке:

— Собирайся! Будешь жить как барыня. Грамоту учить, музыку,

манеры господские.

Тут только отец с матерью поняли, что их любимую дочь хотят

куда-то увезти. Мать побледнела, хлопнулась в ноги гостю:

— Помилуй, батюшка, да как же мы без неё? Без цветочка, без

колокольчика нашего?

— Молчи, дурища! Да знаешь ли, где она жить будет? Что есть-

пить будет? Собирай в дорогу. Барыней будет твоя девчонка.

Вечером Иван Ковалёв пришёл из своей кузницы почерневший,

злой, совсем сгорбившийся. Ковалёв знал своё крепостное, зависимое

положение, знал, что «приписан» к графу и ни паспорта, ни права

куда-нибудь уехать или пожаловаться не имел. Но чтобы не распоря-

жаться своими собственными детьми! — этого он не мог стерпеть!

Кузнец клял на чём свет стоит всех: управляющего, и графа, и

соседа своего, но больше всех доставалось ни в чём не повинной жене

да детям.

— Угомонись, отец! — плакала Матрёна Ивановна. — На детях ли-

ца нет. Напугал ты всех.

Плакала она оттого, что увезут её любимую дочь, что некому будет

заступиться за неё, угомонить вспыльчивого мужа.

А Пашенька уложила отца на лавку. Гладила отцову бороду. При-

несла отцу ковш с квасом. Кузнец вдруг прижал к себе её головёнку и

то ли зарычал, то ли заплакал.

— Не плачьте, тятенька, — уговаривала девочка. — Я вас не поза-

буду, не брошу, бог даст, деньги будут, я вас из неволи выкуплю...

а новом месте Паша увидела голубой дом с белы-

ми колоннами. Вокруг дома были дорожки, такие

ровные, словно их по верёвочке делали. Дорожки

посыпаны жёлтым песочком. Деревья и кусты

аккуратные, затейливо подстриженные. Клумбы

с невиданными цветами. Пруды с прозрачной

водой. Такова была усадьба графов Шеремете-

вых — Кусково.

Таких девочек, как Параша, тут немало. И одна другой лучше.

Подбирали их так, чтоб «ликом приятны, станом стройны и видом чтоб

негнусны были, а особливо чтоб голос приятный был».

Учили будущих артистов многому. Танцевать и петь отменно. Гра-

моте, арифметике, географии — науке о разных странах. Итальянскому

и французскому языкам: графы-то по-французски говорят, а в операх

поют по-итальянски.

Смотрела за девочками бабка Арина Кирилина. Бабка Арина гово-

рила: «Граф приказали, чтоб крепкое смотрение за вами было. Чуть

что — по щекам аль на воду посажу. Это ещё у нас старый барин доб-

рый, а у других как? Эвон — розгами сечь приказано».

Параша сначала пуглива была, как козочка, и неловка, как все

деревенские дети. Однако когда подвели её к музыкальным инструмен-

там, совсем перестала бояться.

...Жёлтые, похожие на костяные, палочки на деревянной доске

издавали нежные звуки. Назывался инструмент — клавесин. А звук

струн виолончели похож был на голос матери, который медленно плыл

над лесным озером.

Учитель пения, приехавший в Россию из солнечной страны Ита-

лии, учил Пашу нотной грамоте. Когда учитель услышал голос девоч-

ки, лицо его расплылось в блаженной улыбке и он прошептал: «Со-

ловей!»

— Абсолют! — говорил он потом. Это значило, что у Параши Ко-

валёвой абсолютный слух, она с первого раза без ошибок повторяла

мелодию. И добавил: — Соловей! Зачем учить соловья пению?!

днажды девочки остались одни. Новенькая де-

вочка, Таня Шлыкова, предложила сыграть в

«молчанку».

— Как это? — спросила Паша.

Та сделала «страшные» глаза и велела повто-

рять: «Сорок анбаров сухих тараканов, сорок ка-

душек солёных лягушек, кто промолвит, тот и

съест».

Никому не хотелось «есть» такую гадость, и все молчали.

Тут вошла надзирательница, спросила что-то, ей никто не отве-

тил. Надзирательница пришла в ярость.

— Дурищи! — кричала она. — На хлеб-воду посажу!

Подскочила к первой попавшейся девочке и принялась бить по

щекам.

Скрипнула дверь, и на пороге показался высокий человек в голубом

камзоле.

— Мы не приказывали бить. Как ты посмела?

Так в Кускове появился молодой граф Шереметев. Отец его, Пётр

Борисович Шереметев, был самым богатым вельможей при дворе импе-

ратрицы Екатерины Второй.

Вельможа Шереметев захотел создать в своём имении театр. На-

стоящий театр, как в Европе. И потому, отправляя своего сына Нико-

лая во Францию, в Италию по другим делам, наказывал узнать, что

нужно для создания театра. Юноша покупал ноты, пьесы, книги о том,

как происходит театральное действие. Как строится сцена в теат-

ре. Как делаются декорации. Из каких инструментов состоит ор-

кестр. Как изобразить на сцене дождь, гром, наводнение...

Николай Петрович Шереметев привёз из-за границы музыкантов,

архитекторов, учителей танцев, инструменты. Пусть русские крепост-

ные, глядя на эти инструменты, сделают свои, и не хуже, а лучше!

В Кускове Николай Петрович Шереметев взялся за театральное

дело всерьёз. Читал артистам пьесы, участвовал в репетициях. Был он

горяч, решения принимал стремительно, требовал полного повинове-

ния. Впрочем, ему и в голову не приходило, что крепостные могли

ослушаться.

Славился вниманием к ученикам. Бывал у них в «репетишной»,

слушал, сам играл на разных инструментах. Если кто из будущих

актёров заболеет, приносил лекарства.

Граф сразу отметил среди учениц черноглазую застенчивую де-

вочку — Парашу Ковалёву.

раф велели тебе идти в репетишную! — громко

прошептала, вбегая, Таня Шлыкова. — Скорее,

Параша!

Побежали. Дорогой Таня не умолкала: так

интересна была новость.

— Их сиятельство сказали, будто надобно

петь в опере.

— Какой опере?

— Теперь же узнаешь. Раз они велели. Другие, несогласные, про

тебя сказывали: мала ещё. А граф говорят: «маленькая, да удалень-

кая»...

Параше не исполнилось ещё одиннадцати лет, когда граф опреде-

лил её играть на сцене.

И вот день премьеры — 29 июня 1779 года.

В усадьбу въезжают золочёные кареты, экипажи. С запяток со-

скакивают лакеи, торопятся открыть дверцы. Парадные мундиры,

фраки, пышные дамские причёски. Звучит музыка, бегают слуги. Ар-

тисты пробуют голоса.

А в уголке, плотно сжав маленький рот, стоит чёрненькая девочка

с гладко причёсанной головкой. «Только бы не потерять от волнения

голос! Только бы не забыть роль! Только бы не думать, куда девать

руки, как поставить ноги!» — про себя повторяет девочка, и лицо её

бледнеет, а глаза становятся всё больше, блестят всё ярче...

Зато когда надо выходить на сцену, девочка совершенно спокойна.

Откуда взялись плавные движения? Уверенный голос?

Сановитые гости держат в руках программки. Там напечатано,

что при домовом театре его сиятельства графа П. Б. Шереметева будет

представлена комическая опера Гретри «Опыт дружбы». Роли испол-

няют... Возле каждой роли стояла фамилия артиста, имя и отчество.

Служанка Губерт — Прасковья Ивановна... Гости возмущены; крепо-

стная девка Парашка - и Прасковья Ивановна! Большой самовольник

этот граф, он нарушает все правила света. По отчеству назвать девочку

одиннадцати лет!

Голубой занавес поднят. Перед сценой сидят музыканты. В ложе

на стульях с золочёными ножками — важные гости.

А на сцене происходит вот что. Бланфор и Нелзон — друзья. Оба

любят прекрасную индианку Корали. А Корали любит Нелзона. Сила

дружбы такова, что Бланфор благословляет любовь товарища.

Параша играла служанку Корали — Губерт. Маленькая Губерт бы-

ла мила, изящна, лукава, послушна. Она тоже искренне верила в чест-

ную дружбу, в благородную любовь, в настоящих, сильных людей.

Опера прошла с успехом, гости кричали «Браво!». Аплодировали.

Вероятно, многих умилила и поразила юная актриса. А она кланялась,

улыбалась и была счастлива.

Девочка поняла — она будет актрисой. Так Параша стала Прас-

ковьей Ивановной.

ень рождения был самым счастливым днём в го-

ду. Жаркий месяц июнь. Запах цветущей липы.

В парке поют птицы. Трепещет листьями люби-

мый клён. И здесь у Параши, как и дома, по-

явился любимый клён, стройный, выросший под

солнцем на широкой поляне.

Сегодня Параше — семнадцать. Многое из-

менилось в её жизни. Сыграно десятки ролей. Среди её героинь —

бедные воспитанницы, барышни, госпожи.

Теперь у Параши иная фамилия. «Что за Ковалёва? Дать ей звуч-

ную фамилию!» — решил граф и назвал её Жемчуговой, а подругу её,

Таню Шлыкову, окрестил Гранатовой. И подарил им по кольцу.

В каждом колечке — жемчуг с гранатом.

Ах, какое славное утро! Как всегда, в этот день радостью пахнет

липа, о радости поют птицы, и о том же, наверное, шепчут листья

любимого клёна.

И дома о том же шепчут листья клёна. Где-то сейчас мать, бра-

тишки, любимая сестра Матрёша?

Все небось в поле. Скоро пора травы косить... Параша исправно

посылает семье деньги. Невелики деньги, да всё помощь...

— Тук-тук... — кто-то тихонько стучит в дверь, как царапается.

Кто? Верно, это её бесценная Танюша. Параша вскочила, подбежа-

ла к двери. Так и есть! Таня с букетом фиалок.

— Ах, Пашенька, миленькая, как я тебя люблю!.. И сказать не

могу!.. Хочешь, выпрыгну в окно?

— Что ты?! — испугалась Паша. — Глупенькая! Ты же у нас луч-

шая танцорка... Угомонись.

— Нет? Тогда давай клятву дадим!

— Какую? — спросила улыбаясь Паша.

— Чтоб всю-всю жизнь вместе!

Паша посмотрела на подругу долгим взглядом и очень серьёзно

сказала:

— Согласна. На всю жизнь! Я тебе верный друг.

И они бросились друг к другу в объятия.

Потом Таня заговорщически прошептала:

— А какой подарок тебе велели сделать граф!

— Какой?

— А вот знаю и не скажу!

Граф приказал накрыть праздничный стол в своей столовой и при-

гласил всех артистов.

Торжественно играли музыканты, слуги подавали одно блюдо за

другим. Граф был милостив, говорил любезные слова: мол, жемчужи-

на она в его театре.

А потом, словно по мановению руки графа, случилось чудо: в ком-

нату ввели... сестру Матрёшу! Параша вскочила. Лицо её просияло

счастьем. Как добр к ней граф!

...Вечером, когда все разошлись, Таня, Параша и её сестрёнка слу-

шали, как заливаются в парке соловьи. А потом запели, как, бывало,

певали дома, с матерью:

Ой да ты поле моё,

Всё-то ты да поле изукрашено

Травушкой-муравушкой, цветочками да василёчками...

Таня шепнула:

— Ты видела, Пашенька, как смотрел на тебя граф? Ой, как гля-

дел! Любит он тебя...

Параша испугалась:

— Что ты говоришь, опомнись, Таня!

Гнев ли, любовь ли господская — не надо, не надо!

лужанка, бедная родственница, воспитанница,

горничная, милая пастушка — сколько сыграно

ролей!