Читаем Коллекция пепла онлайн бесплатно

У меня зазвонил телефон.

– Кто говорит?

Голос звонившего был незнаком.

– Мое имя вам ничего не скажет. Хотя однажды вы написали обо мне три строчки.

– Где?

– В романе о голове Гоголя. На девятой странице. Цитирую, (я услышал шелест бумаги). Вот… какой-то неизвестный подлец-коллекционер купил череп Гоголя и хранит оный у себя на книжной полке как раз между гоголевских томиков.… Это обо мне. Я – коллекционер!

– Значит, это правда? – воскликнул я. – Череп Гоголя украден из гроба! И он у вас?

– Да, увы, это факт.

– Вы наследник маньяка Бахрушина?

– Какая разница кто я. Я коллекционер. Череп Гоголя в моей коллекции.

– Поздравляю! Положите череп обратно в гроб. Покайтесь.

– Я никогда не каюсь. Да и вы не священник. И звоню совсем не для исповеди.

У меня сегодня праздник. В коллекции стало на один экспонат больше.

Теперь их ровно тысяча.

Пора, давно пора показать мое собрание истинному ценителю.…

Приглашаю к себе. Шампанское Брют. Ананасы с рокфором. Торт от Пьера Гарньера: пирамида из бисквита и белого шоколада. Пьер украсил ее живыми анютиными глазками. Плюс самые острые блюда из моей уникальной коллекции.

Признаюсь, я был заинтригован, – но за окном чернела зимняя тьма, а я как раз собирался лечь в постель.

Напольные часы прозвенели одиннадцать.

– Вы будете первым посетителем, – соблазнял незнакомец.

– Черт с вами! Когда?

– Ровно через час. В полночь. У колонн Большого театра. Вас встретит шофер черного Мерседеса.

– Но как он меня узнает?

На другом конце провода рассмеялись: «По глазам».

И рука положила трубку.

Мда… и хотя мне было не по себе, согласитесь, читатель, остаться дома после такого предложения было бы для писателя непростительной глупостью.

Словом, через час я стоял у колоннады Большого театра.

Шел легкий оперный снег из Пиковой дамы. В звездном небе сладко блестела луна. Было слышно, как часы на Спасской башне Кремля пробивают вязкую полночь. Не успело ударить в двенадцатый раз, как к фасаду властно подкатил вороной Мерседес. Боковое стекло пошло вниз и мне махнула рука шофера в белой перчатке. Сердце тревожно стукнуло.

Я сбежал по ступеням к машине и уселся на заднем сидении.

Шофер не оглядываясь (ага, скрывает лицо!) протянул мне мешочек из черного бархата.

– Потрудитесь одеть на голову, – сказал он знакомым голосом.

– Вот так номер! Это же вы сами собственной персоной!

– Одевайте, или все отменяется.

– Но я задохнусь!

– Не задохнетесь.

Что делать? Текст беллетриста вечно отдает преступлением, а писатель всегда преследует героя с маниакальностью убийцы, – я с проклятием сунул голову в темноту.

Мерседес плавно тронулся с места (куда-то в сторону Лубянки) и, немного покружив для отвода глаз, остановился. Хлопнула дверца автомобиля. Твердая рука вывела пленника на тротуар. «Осторожно, тут ступени!» Бухнула за мной дверь подъезда (судя по звуку – меня ведут по коридору просторного помещения). Лифт. (От спутника веет честолюбивым ароматом мужского лосьона «Титаниум»). Еще один коридор, но уже покрытый ковровой дорожкой. Звук открываемой ключом двери…

– Снимайте!

Я оказался напротив невысокого непроницаемого незнакомца с властными чертами лица. Я впился в него глазами, изучая внешность.

– Бросьте шерлокхолмсничать! – сказал насмешливо неизвестный, – я в парике. Нос из гуммоза. Усы и бородка подклеены. Форма головы не моя. Вы никогда меня не узнаете.

Одет субъект был торжественно – черная тройка, белоснежная рубашка с бабочкой, снежная гвоздика в петлице пиджака. Перчатки из молочного цвета лайки (ага, чтобы не оставлять отпечатки пальцев…)

Я огляделся.

Мы находились в просторном казенном помещении без окон: канцелярские столы, библиотечные шкафы вдоль стен, железные стеллажи с косыми папками и только две современных приметы – мощный ксерокс и американская машина для резки бумаги.

– Шампанского? – незнакомец открыл холодильник.

– Какое к черту шампанское! Найдется стопка холодной водки?

Между нами стоял широкий стальной стол, какие обычно стоят на почтамте в отделе посылок, пустой и голый, если не считать старомодного канделябра с новенькими стеариновыми свечами.

– Не чертыхайтесь. У бога есть уши. Водки? Пожалуйста. У нас есть все, – он налил водки и выставил на свет просторное блюдо с обильной закуской.

Порыскав глазами, я отыскал среди ломтиков рокфора и канапе с черной икрой соленый огурчик.

Тем временем мой визави торжественно поставил на стол загадочный черный ящик, и глаза его вспыхнули огоньком сигареты.

– Итак, начнем… тсс… перестаньте жевать. Склоним головы в скорби.

Меня покоробил его театральный пафос, – и он открыл крышку.

– Это череп Гоголя.

Я невольно попятился,… но ящик был пуст.

– Эй, вы, там ничего нет, – да он сумасшедший подумал я.

– Вот он, – аноним засунул руку в коробку, пошарил и достал маленькую ч/б фотографию черепа в фас и профиль.

К снимку была приклеена сопроводиловка, напечатанная на машинке.

– Номер тринадцать, – вздохнул он, бегло читая запись, – Череп Николая Васильевича Гоголя. Похищен из могилы в 1909 году маньяком Бахрушиным.

Он спрятал снимок обратно в коробку и пояснил:

– Негодяй дал взятку рабочим, которые обновляли могилу в канун столетия классика. Вандализм вскрылся только двадцать лет спустя, когда чекисты закрыли кладбище в Даниловом монастыре.

Тогда, по приказу Кремля переносили на Новодевичье кладбище две могилы поэта Языкова и сатирика Гоголя.

– Это уже все описано, – перебил я с досадой.

– Всё да не всё. Сталин велел найти пропажу из под земли. Сам Бахрушин тогда уже умер. Оказалось, он спрятал череп в саквояже патологоанатома. А саквояж хранил в институте мозга. Не стану, и говорить чего стране стоило отыскать этот череп; все равно не поверите.

– Так вы его вернули в могилу? – сказал я не без тайного облегчения.

– Ну что вы! Я его уничтожил.

– Как!

– Очень просто. В растворе соляной кислоты.

Согласитесь, хранить такие вещи в любой коллекции – опасная затея. Череп самого Гоголя!

О, это был волнующий миг,… кость рассасывалась медленно, как сахарная голова в крюшоне, и я то и дело помешивал раствор фаянсовым пестиком.

– Какое кощунство.… Впрочем, я не верю. У вас нет никаких доказательств!

– Поверьте на слово. Доказательства есть. И самые надежные. Были проведены десятки экспертиз,…нет, это был именно его череп.

И тут он захлопнул крышку пустого ящика.

– Но зачем?! – растерялся я перед духом подобного нонсенса.

– Следы таких преступлений должны быть уничтожены самым надежным способом. В противном случае, что скажут о России, где читатели могут запросто надругаться над останками классика?

На столе появилась новая картонная коробка.

– А тут – мой аноним перешел на восторженный шепот, – моя пушкиниана. Не поверите, письма Натали к мужу. На французском. Ни одного письма, как известно не сохранилось! Только пара приписок для Пушкина, написанных ее рукой на чужих письмах. Мало того. Здесь еще и легендарные автобиографические записки! Те самые, которые поэт якобы сжег в Михайловском, узнав о смерти императора Александра.

Нет, они уцелели! И мы нашли их.

Я перечитывал записки сотни раз. Какое сокровище мысли. Какая поэзия души. Но и это не все. Сказать ли? Вы не поверите. Переписка Пушкина с Дантесом! Целых два письма поэта и ответ будущего убийцы! Все датированы роковым январем 1837 года. Пушкинисты и не подозревали об их существовании!

– Не может быть! – пошатнулся я от дурного предчувствия.

– Смотрите, Фома! – коллекционер открыл крышку и торжествуя выставил на свет стеклянный куб, наполненный до половины какими-то черными легкими хлопьями.

– Что это? – попятился я.

– Пепел! Я сжег все, ровно два года назад. Подлинность пушкинской руки удостоверена самым строжайшим образом. Экспертизы бумаги, чернил, водяных знаков …заключение почерковедов.

– Господи! Но скажите зачем? Зачем вы это сделали? – потерялся я окончательно перед безумием такого пожара.

Он помолчал, затем наклонился к моему уху, словно нас мог кто-то подслушать и зашептал:

– Автобиография, и переписка с женой, а особенно письма к Дантесу рисуют поэта в невыгодном свете.

И уже громче, словно в уши незримых свидетелей, выкрикнул:

– А Пушкин это наше всё. Палладиум нации. Никому не позволено замарать образ Пушкина, даже самому Пушкину!

Хоть это и безумие, вспомнил я строчку из Гамлета, но в нем есть система.

– Но вы то, хоть что-то запомнили? – мой голос упал.

– Что-то! – рассмеялся безумец, – Я помню все наизусть. И все умрет вместе со мной. Могила! Вот идеал настоящего коллекционера.

– Вы психопат? – осмелел я после второй стопки.

– Ну, ну, – погрозил мне хозяин указательным пальцем, – Я коллекционер! И я собираю только никому неизвестное. Сделать шедевры достоянием всех? Увольте! Они слишком дорого мне обошлись.

– Что вы еще погубили, несчастный человек?

Я уже почти поверил всему, что он говорил.

– Оставьте ваш тон, – глаза его похолодели, – в моей коллекции есть и уцелевшие вещи.

И не без раздражения он стукнул по железу новой коробкой.

Достал веер фотографий и кинул мне на стол.

Бог мой! Даже самого беглого взгляда хватило, чтобы оценить увиденное. Никогда невиданное прежде. Вот молодой Булгаков в белогвардейской форме среди деникинских офицеров на Кавказе. Вот арестованный Николай Гумилев в одиночной камере. А это …ужас …Марина Цветаева в петле под потолком деревенской избы (снимок расплывчат, но висельник вполне узнаваем).

Я хотел выхватить хотя бы одну фотокарточку и не отдавать, как безумец сардонически рассмеялся, предупреждая маленький бунт:

– Это копии, оригиналы ждут своей очереди, – и опять погрозил пальцем, смахнув фотокарточки в ящик.

– Сдаюсь, – развел я руками, – ничего не понимаю. Собирать годами, чтобы в миг уничтожить? Зачем?

– Все очень просто, – он открыл холодильник и достал бутылку шампанского, – моя цель не в собирании подлинных документов, а в коллекции исключений. Я исключаю факты. Я очищаю историю от исключений. Я сам, – сам! – решаю, что сделать истинным историческим фактом, и чему отказать в подлинности.

История слишком важное дело, чтобы оставить ее без присмотра.

И не думайте, что я ограничил свой круг только искусством.

Конечно же, нет.

Это для вас, писателя, я сделал любезность и показал литературную часть коллекции. Цель не литература. Берите выше! Истинная мишень – история времени. Практически весь ХХ век мы сделали чище, выше, светлее…

– Кто это мы? – поймал я оговорку моего анонима.

Тут собиратель пепла впервые замялся.

– Мы, это общество коллекционеров исправленной истины. – Ответил он, помолчав, и зажигая спичку.

Мелкое пламя трижды коснулось свечных фитилей, и канделябр озарил стол неверным тающим светом.

– Кстати, – сказал он, – я могу предложить вам шанс.

– Какой?

– Шанс принять решение самому.

– Объяснитесь толком.

– Вы недавно сочинили статейку о том, что Пушкин якобы сам написал диплом рогоносца и разослал список по друзьям, чтобы иметь формальный повод для дуэли и убийства Дантеса. Писали?

– Я пересмотрел свои взгляды. Это ошибка. Пушкин чист.

– Нет, вы попали в точку. У меня есть письмо Пушкина к царю Николаю, где он признается в этой низости.

– Вот, – и аноним выложил на стол доказательства.

Это была ксерокопия двух страниц.

Помертвев, я узнал стремительный пушкинский почерк (по-французски) и жадно схватив листки, спотыкаясь на артиклях, прочел признание Пушкина: Ваше величество, ставлю вас в известность о несчастных для моей чести подробностях вызова господина Геккерна… (и так далее).

Бог мой, простонал я, про себя.

– Не надо слов. – Хмыкнул мой искуситель, – Вы согласны с тем, что эти бумаги было бы лучше никогда не найти?

Вот ты и попался, написал огненный коготь на моем сердце.

– Пожалуй, да, – промямлил я нечто нечленораздельное в нос.

Гори все огнем, – расхохотался мефистофель и открыл шампанское, – я рад, что вы, наконец, приняли мою точку зрения. Рапортую, коллега, оригинал уничтожен.

Я увидел, что бумага, которую я только что тискал в руках, корчится на стальном столе в лужице кислоты, ёжится как кусок шагреневой кожи на сквозняке времени, пока не становится горсткой пепла. Это был подлинник!

Дунув на пепел, визави поставил на след пламени донце фужера.

– Да кто ж вы, наконец! – воскликнул я в отчаянии от железной хватки пуристического абсурда.

– Я, – пенная струя устремилась в фужер, – я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо, – процитировал он, не без яда в голосе, строки из Гете. – А если уж совсем откровенно, то считайте меня начальником одного секретнейшего архива. Вот уже десять лет, после распада СССР, как, по долгу службы, я занимаюсь его избранным уничтожением.

Коллекционер повертел фужер, любуясь иглами рыжего света в шампанском.