Читаем Когда взойдёт солнце онлайн бесплатно

Слизун

Стоял жаркий июль 1967 года. В полдень, когда семья Костровых, управляющаяся с покосом, обедала, хозяйка вдруг «захотела» рожать. Сам хозяин, собиравшийся стать отцом в третий раз, испугался и, не доверяя никому, полетел в деревню на старом велосипеде за фельдшером. С роженицей осталась её пожилая мать и двое старших детей: дочка Танька и сын Валерка. Мать надеялась, что обойдётся и Лида дотерпит до больницы, но та вдруг протяжно вытянулась и со стоном произнесла: «Началось».

Бабка засуетилась. Под её руководством ребятишки быстро притащили свежего сена, покрыли его походной скатертью, затем Валерка вырубил два кола и, воткнув их в головах, натянул между ними тряпку, защитив мать от солнца.

– А теперь давайте отсель, идите подальше, я сама всё сделаю, – бабка помыла руки и наклонилась над Лидой.

Вскоре над лугом раздался громкий детский крик. Через несколько минут плач утих, и повитуха позвала ребятишек:

– Идите, встречайте братишку своего на земле.

Возле матери, завёрнутый в отпоротый подол бабкиной юбки, лежал красный маленький человечек, смешно двигал ножками и пузырил тоненькими, синюшными губами.

Когда приехал фельдшер, Лида уже удобно сидела, опершись на стожок свежескошенной травы, и кормила ребёнка тяжёлой, полной грудью, с улыбкой поглядывая на реакцию стоявших рядом детей. Отец кинулся к ней и, наклонившись, не дыша спросил:

– Кто?

– Мальчик, – гордо ответила Лида.

Все заулыбались и с шумом загрузили мать в фельдшерский «УАЗик». Отец на радостях отпустил тёщу и детей домой, а сам остался догрести сено.

«Вот надо же так, – думал он, – взял и появился человек! Настоящий: с руками, ногами, головой, сердцем! Он вырастет, станет сильным, научится какому-нибудь нужному делу, будет жить на радость людям и на помощь мне в старости. Господи, как хорошо, что ты научил нас любить и быть любимыми, рожать детей и дал время растить эти души, надеясь и доверяя здравому смыслу».

Он лежал, раскинувшись на земле, и смотрел в бесконечное сияющее небо, а ощущение правильности своего пути вызывало в сердце восторг. Хотелось подняться и полететь, раскричать, рассказать миру о своём великом счастье жизни.

***

Рядовой Александр Костров открыл глаза. Что случилось?.. Он бежал, как всегда, перебежками, прячась за камнями и стреляя короткими, по три, очередями в невидимого, но явно там находящегося врага. За семнадцать месяцев Афгана он всё это видел и действовал автоматически: бородатого, горланящего на своём языке, противника надо было уничтожить. Сегодня же, кроме очередей и лопающихся вокруг пуль, не видел ничего. И когда, с успевшим засесть в мозгу хрустом ломающихся костей, в правую сторону груди больно ударило, опрокинув навзничь, он даже не успел понять беды. Отключился. Когда пришёл в себя, левой рукой машинально прикрыл рану. Ладонь касалась чего-то горячего и липкого, пульсирующего рваными, с кусками афганки, вывернутыми мышцами, и натыкаясь на обломки костей. Мозг чётко констатировал: «Навылет. Хоть это, слава Богу!» Посмотрел на ладонь: чернеющая в сумерках кровь склеивала пальцы.

«Беда… – он откинулся на спину, задержав дыхание, перетерпел внезапное головокружение с тошнотой, окровавленной рукой нащупал и подтянул к себе АКМ, – патронов пятнадцать, наверное… может, меньше… Магазин не переставлю, плохо… А где все, где пацаны?..»

Попытался прислушаться, но тусклые звёзды вдруг поплыли колесом, в ушах с нарастанием загудело, страх сжал сердце, а нос чётко почуял сладкий, с горчинкой, запах лука-слизуна: «Да нет, это не всё, я поднимусь». Мозг отключился.

Ночью его подобрали разведчики и без надежды отправили на вертолёте на аэродром.

23 июня. Ночь.

***

1 ноября 1987 года в кабинет председателя совхоза вошёл молодой парень в солдатском.

– Александр Костров, прибыл по мобилизации, ранение плеча, вторая группа инвалидности. Но дома сидеть не хочу, устал, надо работать.

Председатель встал, пожал протянутую руку и, улыбаясь, заговорил:

– Что же ты так официально, Саша? Мог бы при встрече сказать или бы домой ко мне. Хорошим людям завсегда рады.

– При встрече не то. Я хочу, чтобы ты, Ильич, меня по-серьёзному принял. Устал я сидеть, сил нету. Да и рука уже нормально работает, только пока ещё сгибается не очень. Думаю, скоро и это заживёт. Дай мне работу.

– Саша, ну куда я тебя? Кругом пахать ведь надо, тут здоровые иногда зависают, а с твоей болячкой, хотя… погоди, – Ильич широко улыбнулся, – есть у меня работёнка! У нас же лесник на пенсию ушёл, тяжело, говорит, стало совсем… Может, на его место? – и, предвидя возражения, начал объяснять, – рабочий день ненормированный, главное, чтобы порядок более-менее соблюдался. А то дай волю нашим, так они все деревья под корень пустят. А ты человек военный, видал виды, с тобой считаться будут. «УАЗик» какой-никакой есть, ружьецо справим, и ходи, блюди порядок. Зарплата к тому же неплохая, да дрова тебе бесплатно. Плюс природа круглый год: грибы, ягода летом, зимой – охота… Соглашайся!

Сашка почти не думал:

– Согласен!

– Вот и хорошо, – Ильич потирал руки, – сейчас прям и иди оформляйся. Потом получишь все прилады рабочие и приступай.

Председатель радостно, широким жестом показал Сашке на дверь:

– Надеюсь, у тебя всё получится. Будут просьбы, не стесняйся.

Сашка вышел.

Придя домой, поделился радостью с матерью. Та неожиданно встретила известие в штыки:

– Ты сдурел? Не навоевался ещё, что ли? Да сейчас в лесу похуже, чем на войне! Все рвут и мечут, как в последний раз, стараются бесплатно, да побольше…

– Мама, перестань, – Саня поднял руку, – всё уже решено и сделано. Завтра приступаю, – и, не слушая мать, он вышел на улицу.

***

На следующий день Саня принимал «наследство» прежнего лесника: небольшая комната, пристроенная с боку от совхозного гаража, со старым кожаным диваном с деревянными углами, невысоким столом с тремя ящиками, двумя стульями-табуретами с отпиленными спинками и в углу – монументальным железным сейфом, ключ от которого ему торжественно выдал Ильич.

«Простота спасёт мир», – сразу пришло на ум, отчего он засмеялся громко и звонко.

«УАЗик» лесничего был в аховом состоянии. Осмотрев машину, Саня удивился.

– А как она ездила? – спрашивал он у мужиков, но те лукаво улыбались и отворачивались. Только председатель был в курсе всего и, конечно, помог Сане.

В общем, через неделю из гаража выкатился вполне рабочий «УАЗ», за рулём которого в новой пятнистой форме сидел лесник Костров Александр. И не просто сидел, а ехал на ознакомление с огромной площадью лесов, вверенных ему.

Было довольно холодно; за деревней ровная полоса белого поля резко вставала чёрным издалека, неуютно голым лесом. Санька знал этот лес с детства досконально. Он рос вместе с ним и относился к нему, как к чему-то само собой разумеющемуся. Просто, как к дровам зимой, веникам или любимому берёзовому соку. Вот есть оно – и всё. А сейчас вдруг почувствовал в благодарность к этой простоте ответственность. И очень обрадовался этому.

– Ну вот и хорошо, – произнёс он с улыбкой, глядя в свои глаза в зеркале кабины, – будем жить вместе, и…

Санька запел громко и радостно: «Здесь всё моё, и мы отсюда родом…»

***

Прошло десять лет. В стране, долго жившей по указу сверху, произошли глобальные изменения. Люди, привыкшие жить под присмотром, оказались вдруг не готовы к свободе, обрушившейся на них. «Гласность» захлестнула и деморализовала. Вдобавок оказалось, что почти всё можно. А если учесть, что и правительство не знало, что делать, в народе началась смута.

…Александр привык и полюбил свою работу. Он показал себя хорошим организатором, честным и умелым исполнителем. Председатель, поняв, что Саня на своём месте, определил ему участок недалеко от леса, на новой улице, и помог за год поставить дом с двумя комнатами и большой кухней. В зиму срубили баню, и уже весной он стал настоящим хозяином.

Из соседней деревни привёл тихую девушку, и после скромной свадьбы жизнь его стала ещё полноценней. Вскоре Ира родила ему дочь, названную в честь бабки – Лидой. Жизнь шла своим чередом. Казалось, всё, что происходит в стране, проходит, не трогая его. И хотя по телевизору показывали разные страхи и беды, здесь всё было не так явно. Но начались перемены. Сначала развалился совхоз. Невыгодно вдруг стало производить молоко, поугробили весь скот, включая элитный, и молодняк. Затем не стало запчастей к технике, солярки, удобрений и, в конце концов, – денег. У людей пропало желание работать, потому что работа не приносила пользы. Все стали жить на своё и только для себя. И назвалось это чудным словом – перестройка. Кто помоложе и похвадче, втянулись в такую жизнь, кто постарше – почти опустили руки.

– Кого перестраивать? Ведь всё хорошо было, работало. Так зачем от добра добра искать? – спорили мужики и, не находя ответа, обычно напивались и дрались потом между собой с первобытной злостью, выплёскивая таким образом досаду от непонимания всего происходящего.

Сашке тоже стали платить мало и нерегулярно, но он, понимая, что, кроме него, некому защищать лес, не увольнялся, а наоборот, стал больше пропадать на работе.

***

Утром он жаловался на боль в плечах. На предложение жены «съездить в райцентр и купить какую-нибудь мазь» с улыбкой отговаривался:

– Всю жизнь хондроз в бане лечили: и дед, и отец, и мужики наши. Заломило тело, пропарит, и, глядишь, через день – как новый рубль. А пойди к врачам, залечат.

И поддавшись его любви, жена согласилась.

– Но если не пройдёт, сразу к врачу едешь, хорошо?

– Хорошо.

Александр обнял жену, вдохнув её родной запах, и поцеловал шестилетнюю дочь, перелезшую ночью на их широкую кровать.

Сегодня он решил проехать за дальний кордон, где бывал довольно редко. Бензин стал просто каким-то дефицитом, поэтому, чтобы собрать двадцать-тридцать литров, приходилось жёстко экономить. Последний раз он был здесь неделю назад. Сразу заметил уже хорошо накатанную по свежей траве дорогу и поехал по ней. Через два-три километра, заехав за очередной колок, ахнул: половина огромного участка, сотки три, была выпилена. Вместо красивого целого леса вокруг стояли полуметровые пни, заваленные ветками с пожухлой листвой. Было видно, что браконьеры, спорые, хорошо укомплектованные рубщики. Лес брали быстро, не собирая мелочь и не жалея ничего вокруг. Сашка ошарашено прошёл между пней, в растерянности глядя на разбой.

– Как же так?! Нельзя же так делать! – закричал он отчаянно.

Он и сам позволял пожилым и не слишком денежным сельчанам спиливать берёзку-другую, неучтенную и, как правило, больную или попаленную. Но всегда просил всё аккуратно убрать. А здесь кто-то просто варварски срубил огромную плантацию, почти полностью уничтожив колок. С краю леса он увидел большой муравейник, раздавленный пополам проехавшей грузовой машиной.

– А вас-то за что, ребята? – и Сашка начал руками сгребать разваленную муравьиную кучу, не найдя, как выгнать из себя нахлынувшую злобу. Миллионы муравьёв, радуясь, что им помогают, или, наоборот, не понимая этого, полезли на него и под одежду, кусая и поливая его кислотой. Когда он выправил кучу и пришёл в себя, по нему ползало коричневое шевелящееся покрывало. Он снял одежду и аккуратно её вытряс, смёл с себя рубахой муравьёв и, ощущая огонь во всём теле, решил: «Вот и хондроз полечил!» Оделся, заскочил в «УАЗик» и полетел в деревню.

«Если дрова спилили, они где-то есть. Пилили много, значит, на продажу. Проеду по колхозу, всё равно увижу, где лежат…» И, следуя мыслям, в голос сказал:

– Узнаете, почём сейчас лес ворованный, узнаете…

***

Действительно, в деревне уже во втором дворе гора дров. Здесь жили пенсионеры, он их хорошо знал. Поэтому дед Иван, ничего не скрывая, рассказал, что лес купил у Гришки Жердова за заранее оговоренную сумму.

– А мне самому пилить невмочь, силов уже не хватает. А Гришка сказал, что у него выписано, и на дрова претензий нет. Он ещё мне комлей не накидал, дескать, дед старый, чтобы проще тебе было. Молодец!

– Молодец… – Сашка плюнул в сторону.

– А что это у тебя лицо такое красное, сынок, опалился поди?

– Опалили, – отмахнулся Сашка и, запрыгнув в «УАЗик», поехал дальше по деревне.

Жердов привёз дрова на шесть дворов. Если считать, что его газик запросто берёт шесть полных лесин, то украл он около тридцати стволов полновесных, взрослых деревьев – это целая роща.

«Надо что-то решать», – Сашка поехал к дому Жердова в конец улицы, к речке.

***

У Гришки праздник. Сам он небольшого роста, но очень крепкий и прыткий, как шарик. За сараями, ближе к реке, дымил мангал, стоял грубый, из свежего тёса, стол. За столом сидел хозяин и трое нерусских мужиков, пятый крутился вокруг мангала. Увидав Сашку, Гришка резко соскочил и вразвалку, как маленький медведь, пошёл навстречу.

– А, вот кого я вижу, – произнёс он нараспев, – власть идёт ко мне в дом.

Сашка, распираемый гневом, прошёл мимо него и сел за стол.

– Нежданный гость хуже татарина, – провожая лесника сузившимися глазами, тянул Гришка, – но я рад, рад… – нисколько не волнуясь, сел напротив лесника, положил тяжёлые руки на стол и мрачно спросил:

– Чё надо?

– Надо, чтобы ты весь лес, что спилил, выписал по закону. Потом, чтобы оплатил за браконьерский поруб хотя бы половину, а на остатки рассчитайся со своими работничками, и чтобы ноги вашей в лесу больше не было. Если нет, подаю на тебя заявление в милицию, только не сюда, а сразу в городскую прокуратуру.

– Слушай, – Гришка тяжело смотрел в упор, сжав до белого пальцы переплетённых рук, – давай я тебе две тысячи дам, ты бабе своей платье купишь, а себе костюм. И квиты. И жить будем дальше по-хорошему, может, даже вместе работать будем. А если нет, то пошёл вон отсюда, пока я тебя на мангале не сжарил.

Сашке хотелось схватить его за горло прямо через стол и давить, пока он не запросит пощады, пуская пену. Но диким усилием воли он подавил в себе ярость и, стараясь не торопиться, внятно произнёс:

– Жду три дня. Если нет, сделаю, как сказал. В лесу увижу – застрелю.

Встал, и стараясь держаться спокойно, ушёл. Сзади раздался визгливый хохот и громкий лающий голос Гришки.

***

Дома топилась баня. Жена сначала не увидела, но когда он разделся, испуганно вскрикнула:

– Сашенька, что это?

Сашка с ног до головы был красный, как обжаленный крапивой. Кожа горела, но он, улыбаясь, ответил:

– Муравьям помогал дом строить, а они не поняли. Зато хондроз мне подлечили.

Ира испуганно заплакала, а дочка трогала его красное тело и серьезно говорила с умным лицом:

– На солнышке, наверное, обгорел.

Сашка поцеловал дочь и пошёл париться.

Ночью Ира, гладя его грудь, тихо сказала, как бы себе:

– Я беременна.

Он сначала не придал значения, но когда понял, подскочил:

– Правда?