Читаем Дуэль онлайн бесплатно

Вещий сон

Вовка рисовал всегда! И уже совершенно точно – сколько себя помнил. А помнил он себя сызмальства.

– Вот будто не было ничего, буквально. Тут раз, уже сестра журит меня тихонько, чтобы, видать, не испугать, но убедительно: «Я же просила тебя не трогать мой альбом, ну просила! Вон сколько тебе листов подарила со старыми картинками, рисуй, сколько влезет! И краски тоже не жалко… Зачем же суёшься в мой новый альбом?»

Вовка Кузин, сейчас уже взрослый, самостоятельный мужик, живущий один в небольшом опрятном доме на окраине широкой деревни, вспоминал соседу, который пришёл «посидеть»:

– А мне непонятно, рисунок уже есть – на другую сторону не интересно! Больше того, акварели лист насквозь мочили, свою картинку, как хочешь, уже не поместишь…

Сосед, зашедший совсем не за этим, заметно уже тосковал и злился:

– Вот, долдон, сколько время зря тратит, да денег! И на что? На игру детскую… Когда успевает хозяйством заниматься, не понять…

Он округло, из-под склонённой головы осматривал порядок в ограде и дальше, сколько мог, в огороде. Хозяин же не замечал раздражённого невнимания соседа и продолжал, уже тыкая в лист, лежавший на гладком столе под лёгким летним навесом, где они и сидели.

– Смотри. Что может быть красивее, чем жизнь вокруг нас, чем свобода бесконечная, в даль уходящая! И ничего более не надо, только этот момент, когда в душу кольнуло, остановить. Я же рисую вроде долго, целый день, но один запомнившийся миг, один взгляд.

Вовка не говорил о своём хобби – «пишу», хоть и работал красками. Вот рисует – он и всё тут, понятно и доступно.

– Я его, этот момент, меня поразивший, поймал и целый день, а то и два, им живу, его неизменность помню, только в него вкладываюсь. И, гляди, иногда так здорово получается, просто сердце захоластывает, как хорошо!

Восторженный художник совал измазанный лист соседу в руки и, улыбаясь, ждал. Тот, всю жизнь занимающийся свиньями на колхозной ферме, не понимая радости Вовки, смотрел на рисунок, вздыхал и выдавал:

– Ну, красиво… Токо, где жизня здеся, не вижу. Ну вот – земля, дальше, вроде море, тама снова, как бы, серо… Нарисовал бы человека какого с краю или, на крайний случай, бабу цветную вдалеке. А то можно и свинью! Тоже ведь какая ни есть, а жизнь, не отнять…

Вовка, закипая глазами и сдерживая крик, уже в сотый раз, как было почти всегда, объяснял:

– Зачем сюда баба, объясни мне, глупому? Или ещё хлеще – свинья живая? Тут же и так, без этого всего, жизни полно, свободы, воли… Красок, в конце концов!

Сосед нервно вскакивал, часто ступая пробегал до калитки и уже оттуда выкрикивал:

– Да пошёл ты, художник! Волю он рисует, свободу… А жрать ты чего будешь, когда приспичит? Вот и я про тоже… А то душа-а!.. Да кишки прижмёт, ты и не вспомнишь, где она у тебя живёт… душа.

Он не оборачиваясь убегал домой, забыв, что навещал «художника» с предложением всего лишь съездить в выходной по дрова: вдвоём-то оно сподручнее…

Вовка не обижался. Все в деревне знали, что Кузин рисует. И этот факт ни у кого уже не вызывал удивления или, ещё больше, каких претензий. Дело своё – а работал он плотником в колхозной бригаде – мужик знал, был лёгок на подъём, не ленив и к тому же не пил! А то, что рисует свои картинки в любую свободную минуту – его дело, хозяйское. К тому же иногда, как отзывались «компетентные» люди из числа местной интеллигенции, картины получались действительно красивыми и понятными. Такие он дарил односельчанам или даже в клуб, а то и в школу, где тоже брали и вывешивали в длинных серых коридорах, заодно закрывая ими облупленные стены.

Но всё чаще и чаще, с большим для себя удовлетворением, стал он выдавать художества, ранее земляками невиданные: то дали какие-то необъятные, моря, в небо уходящие, или вообще полосы слоями цветными, словно матрасы китайские. И самое интересное, что картинка, когда он вкладывал её в собственноручно подтемнённую дубовой морилкой рамку, приобретала желаемую законченность. Эта «мазня», как смеялись многие, видевшие его за самодельным мольбертом вечером в лесу или на низком берегу их тихой речки, становилась картиной, чем-то более серьёзным, не легкомысленным, требующим внимания.

Поэтому однажды Татьяна Ивановна, заведующая местным клубом, влекомая лучшими намерениями, отправила одну из его работ на областной смотр-конкурс. И, чтобы сделать приятное, написала обратный его, Вовкин, адрес.

…Совсем уже осенью, в цветном и торопливом октябре, в субботу с утра Вовка Кузин прикатил на реку. В этом месте она разливалась широкой и довольно глубокой заводью, проросшей по заберегам густым камышом. За камышом – полукруглым озерцом тёмная вода, с редкими, не утонувшими ещё на зиму островками ряски. Вчера он проезжал здесь вечером и так засмотрелся на красное, закатное солнце, собирающееся нырнуть в уходящую за жёлто-серые мётлы камыша воду, что едва не свалился с мотоцикла. Промучившись в творческом нетерпении ночь, с утра управившись по хозяйству, к одиннадцати дня он был именно на этом месте. Но, странно, сейчас тут всё было совершенно по-другому: без той, поразившей его недавно, неизбежности движения времени – как-то очень уж просто, даже игриво… Солнце, словно опомнившись, палило по-летнему, насекомые, отогревшись от прохладной ночи, прыгали вокруг, шелестели и суетились по опавшей листве. А деревья за речкой – цветные и радостные, будто деревенские бабы в цветных сарафанах на весёлом празднике!

Вовка постоял, растерянно осматривая местность, и, разочаровавшись в натуре, решил приехать ещё раз – вечером…

У дома его ждала местная почтальонка тётя Люба, только что выскочившая из его же ограды. Говорливая почтальонка заулыбалась навстречу:

– Уже, думала, пойду. Ящика нет у тебя, и приходится вот так мучиться. Раньше-то они у всех были. Не письма, так газеты обязательно выписывал народ, и читал. Сейчас нет того – телевизор всё, радио… Только я всё одно, если приходится, почту в руки получателю отдаю. Отвыкли люди от бумажных новостей: сунешь газету, а может, письмо в ящик или между штакетин в заборе заткнёшь, и, считай, выбросил. Хозяин даже не заметит. А раньше каждый вечер обязательно почту проверяли, ждали! – она, разговаривая, нашла в худой сумке письмо и, отдав его Вовке, быстро пошла вдоль заборов, до следующего счастливого адресата.

Парень, удивлённо перепроверив адрес, привалил мотоцикл к забору и, не снимая с шеи ремня от запакованного самодельного мольберта, стал читать казённый напечатанный текст:

«Здравствуйте, Владимир (отчество Вы не сообщили). Жюри нашего конкурса, состоящее из… – Вовка быстро перескочил глазами чужие ему имена и регалии членов жюри, – ознакомилось с Вашей работой и единодушно отметило: Ваша работа стилистически и художественно не соответствует заданным условиям. В связи с вышеуказанным, работа в конкурсе представлена не будет. По возврату произведения звоните по телефону…»

Вовка, не дочитав до конца, сел на крыльцо. Немного посидел отстранённо, вздохнув, снова развернул листки. И только перечитав письмо ещё раз, а затем уже внимательно в третий, он уяснил: одна из его работ оказалась на конкурсе, и ему сообщают, что его картина не имеет художественной ценности.

Парень, посидев немного, бросил на ступеньку письмо, снял мольберт и, повесив его на привычное место, зашёл в дом.

Не испытываемая раньше обида или, скорее, чувство, похожее на стыд, защемило душу, а вслед за этим – отчаянный, до боли в скулах, протест: «Да что они там увидели, если так говорят… и главное, как увидели? Я же никуда не посылал, зачем мне?..»

Вовка, не разуваясь, проскочил в спальню, где хранились, уже готовые к жизни, как он сам считал, его картины, в самодельных штакетных рамках. Ещё раз оглядев расставленные на полу вдоль стен «художества», неожиданно для себя открыл окно и стал выбрасывать всё в палисадник. Картины игриво планировали и падали на сухую серую траву цветными пятнами, словно карнавальными лампочками оживляя осенний огород.

Он, ничего этого не замечая, схватил уже кисточки, собранные вверх хвостами в банке, и, вытряхнув их за подоконник, захлопнул окно.

– А ну и не надо, если не хотите! Мне суеты меньше и хлопот. И пыли… – парень облегчённо вздохнул, осмотрел враз опустевшую комнату и, уже не сдерживая себя, упав лицом на кровать, затих.

                  ***

…Дед будил Вовку осторожно, стараясь не растревожить спящую с ним в комнате сестру. Пятилетний внук вчера слёзно просился с ним на рыбалку, увлечённый дедовым рассказом об утренних карасях. И даже то, что встать нужно до зари, ещё по темноте, внука не пугало.

– Я одёжу с вечера соберу, ты меня немного ткни, я быстро встану, как солдат, – малец неотступно ходил за стариком, – удочку мне папка уже давно приготовил, а червяков сейчас накопаю в огороде!

Утром, на удивление деда, мальчишка проснулся быстро, и уже через несколько минут они, взявшись за руки, шли в сторону пахнущего тиной и прохладой озера.

Старый рыбак ловко размотал леску и, наживив крючки, забросил в воду. Затем, подстелил свёрнутую овечью шкуру на прилаженную в берег дощатую лавочку и они уселись напротив торчащих штырьками из воды поплавков.

– Сиди тихо, карась с солнцем придёт.

И Вовка смотрел слезящимися от сна глазами на чёрное в темноте гусиное перо.

Он, прислонившись к тёплому дедову плечу головой, уже стал засыпать, как вдруг тихое озеро вздохнуло. По гладкой воде с востока зашевелились мелкие, чешуйчатой рябью, волны и лёгонький ветер, первыми шевельнув поплавки, следом разбудил спящий камыш. Мальчишка вздрогнул, но дед, успокаивая, прошептал:

– Нет ещё, не торопись. Сейчас время солнышку вставать, а потом уж всем его детям!

С дальней стороны озера, у тёмной стены леса осветились верхушки деревьев. В мутном сумраке длинные стрелы света пробили, как в решете, дыры, заиграли цветными бликами по воде, по камышу, по лицам рыбаков и лесу на другой стороне озера.

Тонкая полоска солнца, вынырнувшая над горизонтом, резанула по глазам нестерпимым светом и теплом.

Лес вокруг словно ждал этого момента и, осязаемо задышав, проснулся!

Вовка охнул, неосознанно подавшись вперёд, навстречу невиданному раньше действу.

– Вот, внук, вот что важнее и правильнее всего! Вижу, ты это увидел и понял. Так не забудь, и детям своим обязательно покажи! – и дед уютно прижал его к себе.

…Парень открыл глаза. Малюсенький китайский будильник, тикая тихо и торопливо, тонкими стрелками показывал четыре часа. В сознании чётко стояли слова деда, услышанные очень давно: «И детям своим покажи».

Вовка, больше не колеблясь, вскочил, громко хлопнув дверью, и, накинув на шею ремень мольберта, побежал к мотоциклу.

Через двадцать минут он был на берегу. Бросив мотоцикл, подбежал к небольшому пригорку, где вчера ногой вскопнул борозду, отмечая точку наблюдения.

Ещё несколько минут – и вот нетерпеливый художник уже готов к работе, забыв обо всём и глядя туда, где обязательно должно произойти то, что вчера так поразило его.

Тяжёлое, совсем не горячее, краснощёкое солнце уже склонилось к приходящей с запада воде. Там, далеко в горах, река, собрав в своё русло тысячи речушек и ручейков, теперь несла себя людям. И именно туда, в устье, хочет нырнуть солнце, чтобы за ночь, проплыв по течению, вынырнуть на востоке ярким и умытым!

Оно красным блином плавно подкатилось к воде, секунду задержалось у края и, выдохнув, стало неумолимо погружаться, мерцая вокруг испаряющимся паром. Оно уходило! Уходило, озаряя даль и небо последним красным, обреченно тонуло, ещё немного светясь в воде, и наконец погасло. Вечер без солнца померк, став серым, сохраняя ещё на несколько минут рассеянный свет и позволяя каждому завершить своё сегодняшнее дело.

Вовка, восхищённый увиденным, отбросил сомнения и нанёс первый уверенный мазок.

Ночь на 2 мая 2017 г.

Платный сыр

Яков Олегович Бажанский ехал домой из армейки. Он лежал на верхней полке, уже выспавшийся за двое суток, сытый и, подстроившись под еле ощущаемые удары колёс, думал.

Год прошёл. И если честно, он ничего не понял. Когда год назад проставлялся перед уходом, сосед Шурка-Моряк, гордый, что его слушают, шепелявил дырявым ртом:

– А я вот три тарабанил, и даже с небольшим, потому что из автономки опоздали! Конвой вражеский сопровождали, тайком под водой шли, – и он убедительно плавно показывал это движением руки. – Шли на малых, чтобы не шуметь шибко. А то услышали бы нас, и хоп – конфликт. А так мы его сопроводили, корабли посчитали и потом домой, героями… Благодарность была от контр-адмирала лично, фамилию не помню, мне и ещё нескольким. Так вот за три года я всё узнал, всё испытал, всему научился. А тебе – год! Это – уснул на шконке, и проснулся дома! Вот так служба нынче – радость!

Но всё равно, Яшка, проживший до восемнадцати лет вольной птицей с дедом и бабкой, а потом и с одной бабкой, немножко нервничал или, правильней сказать, побаивался.

За всю жизнь он уезжал из родной деревни, стоящей за сто километров от райцентра, один раз – опять же в райцентр, в больничку. Но, отлежав там две недели с приступом жесточайшей дизентерии от соседской виктории, съеденной тайно ночью, райцентр невзлюбил из-за массы ограничений, в основном свободы, которая дома, у бабки, не контролировалась. Понять, что это всё-таки была больница, он не мог, или не хотел.

Ко второй вылазке в большой мир он подготовился тщательней. Знакомые мужики, рассказывали о нём по-разному, но суть Яшка понял.

Армия, то, что ему предложила армия – его разочаровало: жесточайшие мозоли от неудобной лопаты он мог бы и дома заработать. Одно хорошо – новые люди!

За короткое временя он перезнакомился и даже сдружился с такой массой молодых, разных по статусу, амбициям и понятиям парней, наслушался столько рассказов о незнакомых местах России, столько жизненных историй, включая и о неведомой пока ему любви, что был даже несколько благодарен этой «святой» обязанности служить.

***

Любимая бабушка встретила его спокойно. Она, погладив его голову и глядя в улыбающиеся глаза, помолчав минуту, утвердительно спросила:

– Пришёл?!