Читаем Когда сгорают мечты онлайн бесплатно

Дисклеймер: Герои этой работы, мягко говоря, не являются образцом морали. Описание употребления наркотических веществ (и иных видов саморазрушительного поведения) не имеет цели пропаганды и представлено исключительно с целью лучшего погружения в быт и нравы поколения, сломавшего обе опорные ноги. Политические, религиозные, культурные взгляды персонажей остаются взглядами персонажей. Автор несёт функцию зеркала, немного чёрного. Приятного чтения.

Дисклеймер 2: Данный текст содержит описание сцен сексуального характера с персонажами, не достигшими совершеннолетия, и имеет своей целью отображение реальности, как она есть. Законы меняются, люди остаются. Подростки, несмотря на свой юридический статус в наши дни, имеют те же гормональные перепады, что и во все времена. Их взаимодействие очевидно не несёт в себе цели (и вряд ли может) кого-то сексуально возбудить, а если такое всё же произошло, дело не в авторе, а в том, с кем сие несчастие случилось. Берегите честь смолоду и сохраняйте дружбу с кукушечкой. Мира вам и "законной" любви.

Рефрен: #np Fleur – Зов маяка

Трейлер: #np Combichrist – Sex, Drogen Und Industrial (Soman Remix)

Приветствую всех, кто помнит эту работу в её первой редакции, и всех, кто читает её впервые. Когда, в 2013 году, я выкладывала ориджинал на "Книгу фанфиков" (ficbook.net) по главам, читала отзывы на каждую новую главу, понятия не имея, что по сюжету случится дальше, это было спонтанным выплеском, можно сказать, прозрением. «Путём» в символике Таро, о чём я тогда понятия не имела. Зато, стащив из бессознательного, взяла за основу.

От работы остался костяк. Не скажу, что прежняя версия была хуже. Глупее – да. Младше – да. Более эмоциональной. Более соответствующей времени. Со скачками языка, странной пунктуацией, мыслями, похожими на ассоциативные потоки.

Почему же я всё-таки, спустя пять лет, решила вдохнуть в неё жизнь? Потому что художник – если он artist, творец, – художник творит не для времени. Во времени, но туда, где его, времени, нет.

Я даю своим детям второе рождение.

Герои этой работы – мои дети. Я не могу и не хочу их бросать. Хоть они, повально все, атеисты, не верят, что я вообще есть.

Многое изменено. А суть та же: высокое напряжение ума, чувства и тела – в детях, которые детьми-то толком не были.

«Его сперма и моя кровь разбрызганы по страницам», – кого оскорбляет эта фраза, дальше можно не читать.

Есть человек, что имеет отношение ко всему во мне, но косвенно. Я благодарна ему за то, что было, и особенно за то, чего не было.

Раз уж я создала миры, вправе ли оставить их?

Вместо того чтобы плодить разные, бросая потом на произвол судьбы, подкидышами, или вовсе уничтожая, я сознаю ответственность за своё творение. Поэтому: приветствуйте, знакомые и незнакомые.

В 2018 году мечты по-прежнему горят.

Мара Винтер

«Женщина, ты точно моя мать или меня подкинули? Где тогда твой здравый смысл?»

Смотрю на неё и думаю. Она за рулём. Мы переезжаем. Через всю Америку – на машине.

Описывать переезд – всё равно что свалку: много и ни о чём.

Я должен радоваться, что всё изменится. Появится шанс начать новую жизнь вдали от устаревших проблем (навстречу свеженьким), школы, где ни знаний, ни поговорить с кем, нет, многолетней депрессии – моей депрессии, ребёнка в мегаполисе. Где-то бывает иначе, сказала мама. Где-то люди умеют жить. Это, конечно, красиво. Может быть, действительно стоило бы смело и глупо надеяться на будущее, прощаясь с городом, где провёл все свои неполные шестнадцать лет. Единственное, что ощущаю я – апатия. Железобетонным блоком апатия вбила меня в переднее сиденье её новенькой "Тойоты ".

Подарок новоявленного отчима. Они встретились, когда он приезжал в Нью-Йорк по делам своей рекламной компании, процветающей, как его парфюм.

Итак, они встретились: мою выдающуюся в внешне, но бездарную в вопросе финансовом мать покорили его ухаживания, дорогие подарки и неожиданное, как снег в июне, внимание. Где-то полгода он периодически заглядывал к ней, разомлевшей, нацепившей розовые очки, гордо именующей меркантильно-романтический интерес – любовью. А потом сделал предложение (с коленом, ночью, луной, рестораном, как полагается). Она согласилась. Вот почему мы, под солнцем, прёмся навстречу её мечте, в Калифорнию. Пять дней в пути, ночи в мотелях. В век авиации. Потому, что ей так захотелось. Вспомнить молодость? Помню по детству, мы катались, пока жили с отцом. Летом, в трейлере, с гитарой, песнями и всяким таким. Не в легковушке же.

С тех пор, как нарисовался мистер Холлидей, как официозно, хоть и редко, обращаюсь к нему я, или Дэвид, как мурлыкает мама, она, и так не будучи особенно логичной, вконец лишилась здравомыслия. Порхает в фантазиях, капризничает, как маленькая девочка, обещает: «Теперь мы заживём семьёй», – они с её принцем на белом "Ламборджини", я и его пафосный сынок Энтони. Никогда его не видел. Уверен, что сынок пафосный. Одно имя чего стоит.

Шуршание колёс. Монотонное бурчание мотора. Негромкие звуки радио из динамика: стрекотание популярной певички, страдающей от неразделённых чувств. Сухие пейзажи. Оскал потрескавшейся земли. Облупленные закутки автозаправок. Белозубые улыбки облаков, взирающих с лазурной вышины.

Глазение по сторонам утомляет. Я, и сам того не замечая, падаю в тёмный, заковыристый сон – бессмысленный и бессюжетный. Когда размыкаю веки, отмаргивая мутноту влипших линз, вечер дожирает тёплые дневные краски. Неужели приехали? Неужели мы где-то?

Мать щебечет по телефону, выруливая на асфальтированную стоянку перед особняком. Эмалевого цвета фасад – в приглушённо-жёлтом тумане ламп. С одной стороны стена выдаётся круглой пристройкой. С другой стороны – вместительный гараж, четыре машины спокойно встанут. Небо, гладкое, синее, почти лежит на волнистой крыше.

Этот день – пустой, как бутылка, из которой джин выхлестал спиртное.

Этот день – последний отголосок прошлого, где мы были только вдвоём. Ютились в многоэтажке, перебиваясь с её зарплат на мои подработки в кафе. Разговаривали мало. Зато поддерживали друг друга. И в горе, и в радости.

Теперь перед нами простираются нехиленькие перспективы. Из застеклённой двустворчатой двери выплывает дядя-благодетель. Убирает в подстёгнутый к ремню чехол пластинку айфона. Высокий, лощёный, в джинсах и рубашке. Мы выходим. Мама, без предисловий, бросается его обнимать. Я тактично молчу.

Перетащив наши скромные пожитки внутрь, в яму дома, проведя краткую, но содержательную экскурсию для новоприбывших, он намерился уединиться с без-пяти-минут-женой, ласково приобняв за талию: увлекает кое-что показать. «Мы одурели от дороги, Дэвид. Пусти её в ванную и оставь там одну», – говорю ему про себя. Естественно, без толку. Он не телепат.

Не испытываю желания соседствовать с их голосами. Ретируюсь через заднее крыльцо. Присаживаюсь на мраморный край бассейна. Тот наполнен красивой бирюзовой водой, мерцающей от внутренних светильников.

Океан – отдалённая полоска горизонта, его видно с террасы, он там, за садом. Мы в пригороде, под Сан-Франциско. Не похоже на Нью-Джерси: курорт рядом с городом.

Фиолетовые глазки цветов. Аккуратно подстриженные кустарники. Мощёные дорожки. Как на картинке в глянцевом журнале, из тех, с идеями идеального дома. Сад, обширный, зовёт навстречу экзотике. Вытащив из кармана пачку "Кента" и зажигалку, закуриваю.

Раньше я возвращался после нервного дня. Ложился с книгой. Вместо уроков – древние культуры, дальние страны. Уроки? Только те, что увлекут, как страны и культуры. Уроки в отложку. Уроки копятся. Всё в последний момент. Я возвращался откуда-то, зная, зачем и куда иду.

Необходимость работать исчезла, и я упал туда, куда падали наперечёт все думающие люди. В пустоту без смысла. Читай, сколько хочешь: не хочешь. Живи, сколько угодно: не угодно.

Темноту раздирает голубоватый росчерк дыма.

Буханье музыки я слышу издали. Отрываю зад от плитки, выяснить, какой мудак устроил в тачке рок-фестиваль для тех, кто бодр после полуночи.

Выползаю на парковку. Не удивляюсь, когда красный "Лексус", лихо шикнув шинами, швартуется на обочине, наискосок. Из него вываливается парень в драных джинсах и кожаной косухе. Открывает дверцу для распомаженной, явно нетрезвой блондинки, шатающейся на каблуках. Развязно лапает её грудь, приподнимает на капот, целуя… нет, неподходящее выражение – засасывая до самых гланд. Вот он, значит, какой, наш пафосный Энтони.

Отпихивает спутницу, что улыбается по примеру портовой бляди (блядь-стажёрка), дёргает ключ из зажигания, гася гитары в колонках. Тащит её к дому. «О, времена, о нравы!» Открыто так, не таясь. В полпервого ночи.

Длинные волосы высветлены прядями. Густые брови – мазки краской и кисти, мажущие ей, сразу. Губы фигурные. Кукольные. Нижняя чуть крупнее верхней. Ровный нос, светлая кожа… и асимметрия, не до уродства: до сродства с ним. Будто скульптор в приступе самобичевания разнёс пополам неоконченный шедевр, а после, вернувшись к адекватности, слепил половинки вместе, не сумев вернуть первоначальной гармонии. Оказавшись в нескольких шагах, он (не скульптор, сама ошибка), наконец, меня замечает. Кривится в усмешке. Усмешка искажает его ещё сильнее. Самое примечательное в этой внешности (как и во всех людях, как всегда пишут и говорят), самое примечательное – глаза, чётко выраженные, бледно-серого цвета, прозрачные, тем ярче контраст с чернотой контура. Выделяет ли он их косметически, или природа одарила, не знаю. Жуткие глаза… как глупо. Глупо так пялиться на сводного братца.

– Микелла, познакомься, это Крис, сынок папочкиной подстилки. – В мою сторону. Голос, как у француза: тянет в прононс. Почему я ему не врезал? Люди под градусом не контролируют, что несут. На полголовы выше и на полгеракла сильнее. Ссора ни к чему. Я головой думаю. Маска на мне. И маска, не я, отвечает:

– Выбирай выражения, когда говоришь о моей матери.

Приближается, осклабившись. Запах алкоголя с налётом табака, где-то под тем и этим – одеколон. Яростью несёт не меньше. Вполне материально.

– А то что? Что ты сделаешь?

Возомнил себя богом? Вседозволенность снесла башню? Азартная дрожь лезет из-под меня, становится мной. Командую ей, дрожи: «К ноге». Не идёт. По возможности небрежно выплёвываю:

– Так, совет. Запоздалая попытка восполнить твой недостаток воспитания.

Пытаюсь развернуться и высокомерно избежать конфликта. Он грубо ловит меня за плечо, разворачивает. Когда он хищно ощеривается, хочется бежать, неважно, куда, зачем… лишь бы подальше. Страх боли не причём. Страх мой – глубже инстинкта самосохранения. Опасность грозит чему-то за телом.

– Запомни, малыш, ты – никто, и звать тебя никак. Примешься ебать мне мозг, пожалеешь. Понятно?

Сбрасываю его руку, готовясь выдать что-нибудь ужасное. Безмолвная до сих пор партнёрша злого Вишеса перебивает, тянет его за рукав:

– Тони, плюнь на него, пойдём!

Тони передёргивает плечом, поворачивается к ней и подгребает к себе. Мог – от себя, но стукнуло: к себе. Одаривает меня последней порцией презрения, швыряя:

– Добро пожаловать в ад.

Бинго! Так и знал, что окажется выпендрёжником. Какие обороты, твою мать! Они идут наверх. Я остаюсь и сдавливаю в кулаке бычок. Бычок впивается в ладонь краснотой. Краснота саднит и скоро вспучится. Прекрасное начало. С матами швыряю окурок наземь, припечатываю к земле кроссовком.

Вытягиваю новую никотиновую палочку (благо, не кишечную). Ком в желудке как был, так и есть. Не считая желчи.

Мне предстоит делить крышу с редкостным говнюком, для которого правила, мораль, закон – набор звуков, а само моё существование вызывает рвотный рефлекс. Весёленькие перспективы. Зато перед ними пасует депрессуха. И вот: я усмехаюсь. Интересно – уже кое-что. Интересно – хотя бы не пустота.

Приглушённая гамма. Бежевые обои, занавески цвета хаки, светло-палевый ковёр на ламинате. Деревянная кровать авангардного типа, со встроенным с левого бока шкафчиком. В шкафчике – книжные полки, миниатюрные дверцы, которые я пока не открывал. Компьютерный стол. Стенка со шкафами и телевизором. Рядом с ноутбуком валяется моя спортивная сумка, расстёгнутая в кривом зевке. А за окном – ночь. Приветливая южная ночь. Не чета куску Джи Джи Аллина со всем дерьмом, который я отныне обязан считать своим братом.

Я взбесил его тем, что вломился сюда. Обитель разврата – вместо внимания старшего, недурственный обмен. Не последнюю роль сыграла-таки сыновняя ревность. Был один, господин, сам себе режиссёр, а тут женщина с мелким, им надо то же, что и ему: внимания. И у них больше вероятности его получить. Как не беситься? Теории рождаются, когда куришь в окно. Теории, ой ли?

Луна очень похожа на фонарь, в оранжевом ореоле. Дверь напротив моей, в коридоре второго этажа, пропускает стоны. Тони стажирует феечку. Круглая пристройка, кстати – между нашими комнатами, там диванчики. Тони меня злит. Нет, не завидно. Нет, не хочу. Он раздражает меня тем, что он есть. Тем, что я могу понять его мотивы, а он мои – нет, пытаться не станет. Голова у нас для шику, волосами в девчонок махать. Взорвался, надо же. Было бы с чего взрываться. Тоже мне, Суинни Тодд. Позёрство одно.

Поспать не удаётся вовсе: ворочаюсь до рассвета, завернувшись в одеяло по самый нос, заткнув уши музыкой. И начинаю собираться… в школу. Переезды, новшества, казановы – ничто не спасёт от принудительного просвещения.