Читаем Дом, которого нет онлайн бесплатно

Лора пишет любовникам, хрипло, ломая почерк:

«Не опять, а снова на грудь мне уселся ворог,

убеждает бежать: к вам, родные, бежать. А впрочем,

средь живых ещё ходит горстка, кто так же дорог.

Только я их не знаю. Знанье у нас не в моде.

Что до мудрости… термин стал, как и жизнь, размытый.

"Информацией" всё называем и даже, вроде,

доказали, что Я – просто сетка из мелких битов.

Как погодка у вас? Вечность вряд ли бывает вьюжной,

сырость горло не схватит случайно подхваченным кашлем.

Есть догадка: вне времени, с той стороны окружности,

вы в особом сезоне. Охват его – здешний день. Каждый».

Лора пишет любовникам, разным, но всё ж в единство.

«Друг Гомер, не забудь, передай там привет Ахиллу,

богоравным царям. Здесь, у нас, выродились и принцы;

плоть, и та ласк не ждёт; с наркоты одной прёт нехило.

Аполлон уступил-таки Марсию честь быть первым,

в каждом доме теперь, за экранами – пир сатиров.

Я не знаю, как долго ещё продержусь средь смертных,

но, надеюсь, рождаться не буду и дальше в мир. Он

неуклонно… к упадку. Тут, други, вы больше в курсе.

Стоит чуть приоткрыться, дыханье становится горьким.

"Бабочку обглодали", умяли свою ж душу. С хрустом.

Наши кости – в программах, заводах, вокзалах, стройках.

Я не прошлому речи бросаю, хотя оно ближе

к Истине. Давит быт: какофония в стерео.

Ладно б масса профанов. И они для чего-то нужны всё ж.

В двадцать первом – пародий навалом. Но нет мистерий».

Лора пишет любимому. Скроенному из многих,

как живой организм, будь хоть чей, состоит из клеток.

«Мне бы целости», – просит, в бетонном закрытая блоке,

в двух шагах от дорог и размытых вайфаевских сеток.

Лора пишет любовникам: скачет по странам, эрам.

Щёлкнув чайник, ставит кружку себе и мужчине из вечных.

«Если выстою, Фридрих гордиться мной будет, верно?»

Если Лора больна, пусть её, бога ради, не лечат.

Набросков уйму прозой измарав,

с ней, вздох вслед кинув, всё же распрощалась.

В сравненьи с рифмою… Тяжёл Исав,

нет в нём той самой молодецкой шалости,

которой, видимо, Иаков обладал

и у отца приоритет снискал.

От первых строк – библейские отсылки.

Причём фриволен тон, как в кабаре.

Поверьте, я удивлена, но выбор

мой невелик, коль муза на руле.

Не то она лирически тупая,

не то сама не в тему отступаю.

Пишу не публике, не личности одной,

не для себя (такое в стол ложится).

Ждут персонажи: выпустив, покой

им дам. Из головы. Травить? Что ж!

Во время о́но яд был мне – обед.

Имею к ядам я иммунитет.

Герои, о которых речь пойдёт,

давненько за подкоркою варились.

И вот, устав сидеть в архиве сот,

наружу просятся. Я удержать их силюсь,

но старым добрым схвачена бессилием.

Рожаю кактус. Тот, что мышь из анекдота, плача, ест.

Оставь одежду всяк, сюда входящий!

Сюжет без эротизма обнажён.

Рассказ вести хочу про свет пропащий,

рассматривая тот со всех сторон.

Всё дам, как есть: и страсть, и перестрелки,

и вдоль ресниц – египетские стрелки.

О паре я начну. У каждой твари

должна быть пара. Так уж повелось

с тех пор, как это Ною завещали…

Во мне отсылок много, как волос,

ну что ж: придётся между строк всё сеять,

пока, – избави бог, – ни полысею.

Их было две сестры: как капли, схожих,

как вишни, черенками совмещённых.

Мила лицом Инесса. Лора тоже,

хоть глаз один травмирован мечом был.

Игрушкой в детстве получила в веко,

поверх него, но – бах, и всё, калека.

Лишение обзора всей, что справа

от её носа, мира панорамы,

близняшке старшей не мешало, право.

Ходила гордо и смотрела прямо.

Двумя глазами цвета коньяка

взирала младшая, застенчивая, как

венецианка Дездемона, ожидая…

чего, пока не знала и сама.

Богатство матери укрыло от страданий.

В груди присутствовал трагедии размах.

Контрастом с одноглазою сестрицей

она мечту лелеяла: влюбиться.

Владела мать салоном красоты,

под стать ему, была, как Сиф, красива.

Но, сколько б в дом ни приносила тыщ,

сама являлась дома – ночь от силы.

Среди подруг царица, леди-босс,

жила, как будто пробегала кросс.

Менялись нянечки со скоростью такой,

что в именах "по вызову" мамаш

терялись сёстры. Матери покой

не снился даже. Та, впадая в раж,

стремясь вип-карту жизни получить,

сама для них забыла жизнью быть.

О прошлом Вита думала немного.

Казалось, что не думала совсем.

За правдой россказней следила ох не строго,

былое путала ради рабочих схем.

То ль лётчик, то ли капитан – отец.

«Герой войны. Погиб в воде». Конец.

Читать любила старшая, и знала

про облака для тайного соития.

Инесса ж, фантазёрка, представляла

в мать кончившего – минимум Юпитером.

Со снимка он глядел в её обители.

«Его ль портрет?» – насмешка первой, мнительной.

По большей части было всё равно

ей, фейс там padre иль какой каналии.

Зато, общением обкрадена, как нож

в груди, вопросов Лора сталь таскала, и

шла с ними к сонму текстовых мужчин,

кто, опочив, мысль в книгах заключил.

Ни мать, ни отчимы на вечер, ни друзья

maman их, творчески раскрашенные, в шубах,

не знали, как устроена земля,

и почему так людям боги любы.

Да и богам на кой сдалися мы,

красой души недалеки от мымр.

Сначала, собираясь после выставок

в их дом над морем (с черепичной крышей),

как хор, дивились, мол, дитё порок

ума вынашивает, суть совсем не слыша.

Непонятая, так и замолчала

в красивом почти замке у причала.

Зато гулять, сколь хочешь, было можно.

Шумела, всепрощающа, волна.

И, всякую оставив осторожность,

бродила по кайме воды одна

из двух – девчонка с бледным правым глазом

(не отличая, мудрено рассказ весть).

Особо почитала море ночью,

сходящееся с небом тьмою бездн.

И звёзды, как историй многоточия,

ей освещали путь. Инесса без

дневного света редко выходила.

Их было две: на два всё и делилось.

Как всё, делили комнату. Окно

над правою кроватью – деревянное,

а слева – нарисованное. Странно так:

Инессин вид – во двор, а не в кино.

Порядок был у ней на половине.

Тонуло "лево" в бардака пучине.

Кудрявы были волосы обеих,

вились, как крылья, золотым каштаном.

Небрежный кок крутила Лора. Стан ей

толстовки крыли. Как арабка, веки

чернила, и глядела в чёрном свете

на всё, что люди сделали планете.

На подоконнике цветы Инесса

выращивала нежно, словно мать

всему живому. Ей бы ездить в лес, но

она боялась… дебрей, так сказать.

Вся в родинках, дышала через кожу

наружу ль, внутрь ли, нежностью тревожной.

Все исходила в городе заброшки

и кладбища её двойник-сестра.

Там в одиночестве могла подумать. Всё же

подросток – это странная пора!

Чем горячее сердце, тем больнее

ему, задавленному мыслей Колизеем.

Тогда обеим было по семнадцать.

«Учились жить», – про возраст говорят.

Инесса научилась одеваться

со вкусом, в тон изнанке. Каждый рад

заняться делом, что выходит лучше прочих.

Кому-то близок день, иным же – ночи.

Одна за трату времени чла моду.

Вторая секс считала неприличием.

В другой они гляделись в антипода,

но не вредили дружбе их отличия.

До той поры, пока в окне настенном

ни оказалась Лора… на своей стене.

Ей сон приснился. Длинный и запутанный.

О том, что с ними впредь произойдёт.

Растягивались в годы там минуты, и

развилкам выбора она теряла счёт.

Должна б, как водится, проснувшись, сон забыть,

но не забыла. И осталась, зная, жить.

Однако, лучше всё-таки хранить

порядок моего повествования.

Хоть прозой, хоть стихом вещай о них,

героям подобает описание.

Я, познакомив с девочками вас,

за паузой начну про сон рассказ.

Итак, уснула Лора. В своей комнате,

под чёрным, как политика, окном.

Её стена была вся изрисована,

двухцветна. Без излишеств: монохром.

Напротив, у сестры, благоухало

зелёное, цветам в тон, одеяло.

Заснув, она вдруг оказалась… дома.

Иль «в доме» лучше тут употребить?

Не помня ни порога, ни парома,

стояла перед лестницей. Завить

ту архитектор в винт решил, как розу.

Обнял другой, широкой, для курьёза.

По узкой и кручёной подниматься

решила вверх она, и будь, что будет.

Но, миновав пролёты без числа все,

спустилась вниз. Туда, где начался путь.

Оптической иллюзией пока

спираль ей показалась ДНК.

– Что за, – она вскричала, – чертовщина?

Как ввысь ни лезь, вернёшься на исток.

Быть может, дело в том, что я тащилась

по самоё себе? И, что ни срок,

одни мы жизнью воплощаем темы,

в нас изначально вложенные кем-то?

Простою редко мысль её была,

вот, даже и во сне, знать, без сознания.

Блистала лестница вторая, из стекла,

пространная, как древнее писание.

Манила, приглашая. Лорин вздох

ушёл в невидимый ей снизу потолок.

На стенах гобелены кем-то ткались

(не сами ж по себе, в конце-концов),

из нитей руки призрачные – ткани

сплетали, как истории из слов.

И человек похож в миру на нить:

раскинувшись, лишь фоном можно быть,

а крошке (Цахесу) достанется роль глаза.

Оглядываясь, медленно шла вверх,

о чём-то ясно догадавшись сразу,

о прочем чуя из-под тьмы помех.

На первом этаже остановила

её ход вывеска: «Кафе с красивым видом».

«…на прошлое», – приписка мелким почерком.

Дивиться, девица решила, неуместно.

Дверь отворила вежливо и молча. Там

всё белым было. Пусто "свято место".

И стойка бара, и столы, и кресла –

оттенком в подражании невестам.

Присела Лора в угол, у окна

(окно, огромное, всю занимало стену)

и посмотрела вниз с него. Она

исследовала практикой систему

работы необычного кафе,

увидев там своё аутодафе.

На обозренье всем: как в детстве нянечкам

с невинной моськой причиняла боль.

Хотелось их измучить в наказание,

что те – не мама. – Ты безумна что ль? –

крик новой. Шалостью ребёнка лет семи, ей

вода к мытью посуды кипятком сменилась.

Сложна природа женского садизма.

О ней недаром заикался Фрейд.

Стул предлагаешь девушке, садись, мол,

с подпиленными ножками. У ней

свои, – ну, ножки, – в стороны падением

раздвинуты. И глупо поведение.

На кой дуром орать: «Опять, Лариса!»

Ведь очевидно, кто, кому и как.

И мина на лице примерной крысы

с рекомендациями – повод для пинка.

Она не хочет каш и "ты же девочка".

Всему двору игру придумывать ей есть зачем.

От унижения хорошеньких святош

такое было удовлетворение,

какое в детях, к женщинам их всё ж

причислив, открывали с изумлением.

Либидо, шкаля, издало победный гик.

Ища запретное, брала его из книг.

В квартире их, одной из залов замка,

каким со стороны казался дом,

была библиотека. Не от мамы

досталась, но от бабушки. О том,

как та на даче умерла в пожаре

до их рожденья, детям не читали.

Так вот, минуя сказки про принцесс,

искала Лора всё, с чем Кама Сутра

имеет косвенное сходство. Интерес

к словесности не гас вечор и утром.

Найдя там описанья пыток, стать

решила тем, кто б мог их применять.

Не тем, не той, к кому – их применение.

Насилье римских стражей над святой

(из паха вырванное удовлетворение,

назло стремленью к чистоте у той)

манило исключительно в том случае,

когда сама – в сторонке или мучает.

Словами бьёт: «Свинья ты, потаскуха!

Прикрыла ханжества вуалями лицо,

во сне же грезишь, чтобы, взгрев, как шлюху,

дитю стал целый легион отцом,

мертворождённому, как все, в ком больше света нет!»

И, кончив, горько плакала от этого.

Нет, героиня, мною порождённая,

не означает злобу во плоти!

Она из тех была, кто по казнённым путь

ведя, стремится счастье воплотить.

Мешало то, что ум её был против

перенаправить русло с жара плоти

в собачью преданность идее. Было так

не раз у женщин с воспитанием церковным.

Списав на происки врага разврат в мечтах,

знамёна брали. Кровь – за импульс кровный.

Так Жанна д'Арк, ниспосланная свыше, для

всех англичан – драконша огнедышащая.

Парик был чёрный. Лорой надевался,

чтоб перестать собою быть: на время.

Савонаролой, как фанатик, звался,

и предназначен был потом к сожженью.

Его напяливала редко, перед зеркалом.

Как будто о таком поговорить есть с кем.

Вот. Так она дошла до христианских

сказаний. И, взвалив за "грех" вину

на плечи, вместо поиска, кто в шаг с ней

идёт по терниям, себя кляла одну.

Свой пол табу покрыла, как всё гадкое.

Отвергла веру, в атеистки записав себя.

И от привязки вниз, к миру животному,

и от божественного, сверху, отделилась.

Как в камере, в себе. Что остаётся тем,

кому осталась мысль одна от силы?

Ну, думать… ну а думать больно. Смерти

своей описываешь ветер – ветром. В ветре.

Тут даже не совсем и атеизм.

Тут богоборством пахнет с расстояния.

Когда кричишь: «Твоих не надо призм

мне, чтоб смотреть!» – сей вопль уже послание

кому-то. Настоящий атеист

об этом и не думает. Лист чист,

что сведенья о высшем заполняют.

Не думаешь, знать, этого и нет

(не в общем мире: в мире персональном).

А тут: «К чертям Иерусалим, Тибет

и Мекку! Я не верю, потому ж,

почему нас бросает бог и муж».

Со стороны сей вывод нелогичен.

Есть оправданье веское у ней:

никто не объяснял, в живом обличье,

ей переносный смысл. Одной сложней.

Призваньем родственна Таис Афинской, а

в уме до Македонского возвыситься б.

Душить чертей в подземных казематах –

под знаком равенства с тем, чтобы их кормить.

Вместо мутаций можно б развиваться

по верным направлениям. Дружить

и с телом, и с анимусом: опорой.

Она ж куснула яблоко раздора.

Проблема в сердце. Сердце мирит верх

и низ. Из двух Инессе мудрое досталось.

Старша́я ж, промежног сочтя за смерть,

к башке одной (профессор Доуль) свела всё.

Таким вот способом от тела отреклась.

Его ничтожа, проявляла власть.

Смотрела на себя и бритву Лора.

Такое нынче названо селфхарм.

Чтоб боль свою за тысячью запоров

увидеть, выпускала крови грамм.

Ни одного из шрамов всех – на вене.

Изрезанные руки – след сомнений.

Спустя года, в кафе с видом на прошлое,

окинет взором все свои метания

и улыбнётся. Что казалось "с рожками"

внутри, теряет их на расстоянии.

Палач и жертва, миновав две стадии,

их к миру приведёт однажды: сам в себе.

Была безбожной Лора… ну… полгода.

Глаза в глаза со смертью, как с концом. А

затем харкнула ядом чёрту в морду,

признав его в себе и вне тем самым.

Тому, кто разъедает, будто щёлочь,

всё лучшее. Не повар, суп из щёчки

варящий. Дантов ад пока неясен:

«Физические муки – пустословие».

Кошмар, который ад, и настоящий,

он здесь, сейчас. Лишенье связи, к слову.

В себе, себя со всем, всего друг с другом.

Вид Лоры из окна – и жар, и вьюга.

Ей десять: одноклассник с телефона

показывает групповое порно.

Противно, ничего не скажешь. В моду

тогда входили волкманы проворно.

– Любовь разрушит, – мамина подруга,

рыдала в водку, выгнав экс-супруга.

На пять лет позже. Школа, шум подростков.

Они с Инессой вместе, как обычно.

Какой-то хам, обременён отростком

меж ног, сестру обматерил публично.

Произвела та сходу впечатление

и не учла итог себя-творения

в амбале из десятого. Вскипев,

открыла перочинный ножик Лора.

– Назвал шалавой лучшую из дев,

так suck my nife и утекай на скорой, –

сказала, улыбаясь, – извинись

иль переедешь парой метров вниз!

Он, разумеется, не думал извиняться.

Она же, выполняя обещание

(в виски, как пульс, энергию подняв всю),

в штанину вбила нож, а в рот – раскаянье,

что с чокнутыми спутался девицами.

Учли всё в детской комнате милиции.

Законодательство по барабану было

тем, в ком играло чувство справедливости,

всегда. Пассионарность в ней искрила,

а тут раздался случай проявить себя.

Смотрела Лора сверху: «Жалко парня.

Знакомства не придумал способ справней».

Листала, как дневник, свои рассказы:

написанные и происходившие.

Понять, что здесь творится, сложно сразу.

Необходимо встать в сторонке: так видней.

И смутное предчувствие развязки

в ней вызывали собственные встряски.

Учений об идеях-перевёртышах,

про смерть идеи в обществе спектакля

она не прочитала там ещё.