Читаем Книга (Венок Сонетов). онлайн бесплатно
Книга (Венок Сонетов).
история любви, происшедшей в течение пять месяцев и в шести странах (судорожные географические перемещения), описанная горячечно, может, излишне романтично - но искренне... Возможно, чересчур.
Проза / Современная русская и зарубежная прозаЯ часто думал о том, каким он будет, последний вечер? И мне представлялось: вот, мы часами не отрываемся друг от друга, или мрачно молчим, уткнувшись в свои копошащиеся мысли (ну нет, я точно знал, что
А оказалось, что можно просто спрятаться. Сделать вид, что никакой он не последний. А это легко, если на кухне много народу, если купить заранее бутылку вина и много пива, и напиться, и хохотать не переставая.
Хохочет Яна. Я же сижу рядом и смотрю на нее, и улыбаюсь, уже неспособный понимать сдавленную смехом словацкую скороговорку; но ничего, для меня достаточно смотреть на то, как она, смеясь, запрокидывает голову назад (и волосы соскальзывают с плеч за спину), откинувшись на стуле, взбрыкнувшем передними ножками и упершимся спинкою в подоконник; покрасневшее в изнеможении смеха лицо, пальцы стиснуты, глаза полуприкрыты.
“
“
Когда я возвращаюсь, все уже расходятся по комнатам, где взрываются последние усталые смешки, потом мерное застенное бормотание, и тишина. Я иду в душевую, потому что Яна говорит по телефону со Штефаном, по-немецки, но я уже знаю эту интонацию, и мне не хочется ее слышать. Хотя бы сейчас.
Кто-то недовольно пробует дверь.
Я обнимаю рукою за плечи это волшебное, теплое, комочек радости и уюта, другая рука на спине – древним загородительным жестом, от холода пещеры и злого саблезубого тигра. Лица не видно, оно спрятано, щекою к плечу, глаза в сторону, задумчивая Яна.
Неужели все это просто звериная тяга к продолжению рода, инстинкты, гормоны и прочая ерунда? эта кожею, а не головой ощутимая радость, шелковое тепло на груди и нежность касания прижавшегося тела, от которого все придуманное исчезает, оставив пустоту – парящее безмыслие, счастливое…
Я не знаю, что это, но чувствую, и моя кожа (рука, грудь, живот и бедро) знают больше головы. Поэтому я не верю в биологию, где все подозрительно просто.
Я закрываю глаза, и превращаюсь в прикосновение, в тепло и запах. В голове тишина. Темно-малиновая мгла под закрытыми веками начинает шевелиться и стекает вниз. И в голове больше нет меня. Это, непонятное, которое зовется почему-то «я», сейчас оно где-то в груди и в мерцающей и теплой полосе, там, где мы касаемся друг друга.
Она шевелится, я открываю глаза, и возвращаюсь в них, вместе с врывающимся в зрачки желтым дерганым светом горящих свечей. Картинка: повернутая ко мне голова, в обрамлении висящих наискосок дредов, серьезное лицо, глаза, в них вопрос, мягкий желтый свет свечи на одной щеке (и в волосах), на другой – сгущающаяся к уху темнота. Потом – быстрый серьезный кивок, не опуская глаз, и пожатие пальцев на моем плече.
«Я тоже. Я ведь уже столько раз уезжал и возвращался. Но я уеду, надолго, завтра»
Мы лежим молча. В коридоре кто-то копошится, звук открывающейся двери, звук обрушивающейся воды. Я говорю, переходя на английский, чтобы понятно было все, до последнего слова:
«Но теперь это уже зависит не только от меня. Сама знаешь, вся эта ерунда, новый паспорт, визы… Не меньше двух месяцев. Я не могу себе этого представить»
«Я тоже», тихо, глядя в глаза. И резко отворачивается, прячась в подушку. Я осторожно поднимаю ее голову, проверить – да. И стираю слезы, рукой и потом губами, и шепчу все то, что обычно шепчут.
И сейчас, через неделю, пытаясь об этом писать, я понимаю что тут никуда не деться от таких испорченных неправильным применением слов, как – «мне трудно дышать от нежности».
Я лежу сверху, опершись локтями, смотря в ее лицо, спокойное уже и улыбающееся, только покрасневшее немножко.
«Прости, я хотел тебе все-таки сказать… Может, лучше было бы этого не делать сейчас, но потом будет труднее, это не для мэйла или телефона…»
«Скажи»
«Помнишь, как это было – когда я понял, что это для меня важно, я просто взял и помчался из Питера за тобой. Мне было на все наплевать, потому что я почувствовал что-то настоящее. Нет, путешествовать–то я летом все равно собирался, конечно. Но так я заехал бы просто в Италию, сгонял во Францию друзей повидать, а к октябрю уже и дома был бы…»
«И рюкзак с паспортом целы бы остались», улыбается она.
«Ага. Но теперь от меня ничего не зависит. Я буду сидеть в Москве, ждать паспорта, и все эти ебаные границы между нами … Теперь
«Я приеду к тебе в Москву. Обязательно».
Мы опять лежим и молчим и вслушиваемся в музыку – диск Старостина с болгарским хором, привезенный в подарок из Москвы.
«А что он поет?»
Я вслушиваюсь и повторяю, когда мне удается расслышать:
«А в лугах, а в лугах травка замирала ой травка замирала
а у меня же, а у меня же добра молодца ай женка захворала
а ты хворай, а ты хворай же ж жонка побольнее
ой хворай побольнее
ты умирай, ты умирай же ж жонка поскорее
ой умирай поскорее
я ж пойду же ж, я зрублю же ж сосну боровую
ой сосну боровую
отпилю же ж, расколю я тою сосенку
ой я на шесть досточек
сколочу же ж, сколочу я своей женушке
ой тесовый гробочек…»
«Янка, если ты приедешь в Москву, для меня это будет значить, что это серьезно. Понятно там, лето, путешествия, крыша набекрень, но меня не интересуют сейчас
«Мне тоже, Мишка. Ну что я могу сделать, если сердце мое расколото на две части! Вначале это был вообще для меня не вопрос. Если ты любишь кого-то, это важно и серьезно, но всегда можно встретить других людей, достаточно привлекательных, чтобы провести какое-то время вместе, и особой беды тут нет, при нормальном к этому отношении. Но теперь, после этого нашего лета, ты для меня не менее важен, чем Штефан. Я долго думала, что мне делать, особенно после Италии, потому что стало понятно, что я могу сделать лишь наполовину счастливыми двух мужчин, которых люблю, либо счастливым только одного, и несчастным другого, а значит и сама могу быть счастливой только наполовину,
Говоря это, она стискивает меня бедрами, мы касаемся животами, и я не отрываясь смотрю в ее взволнованное и такое теперь серьезное лицо. Мы лежим молча и смотрим друг другу в глаза.
Внезапно она хватает меня за плечи:
«
Я уже в ней, и начинаю ее любить. Я почти не замечаю, как это началось, потому что сейчас средоточие мое не в паху, а в глазах, и даже вне их, в округлом лице передо мной, покрасневшем, с зажмуренными глазами, с гримасой схожей с гримасою боли, и я сжимаю ладонями ее виски, кажется, сильно, и начинаю бормотать что-то, по-русски, по-словацки, по-звериному.
Мы любим друг друга долго, и мир вокруг пропадает по кусочкам.
Потом тело мое странно цепенеет, беззвучный крик с той стороны изогнутой подковы в которую срослись наши тела, и я закрываю глаза, не в силах справиться с роящимися в дрожащей темноте огоньками. Ну вот и я.
… зеленое, коричневое и водное. Заболоченный берег озера, серое или вечернее небо, изогнутые толстые корни, переплетшиеся у кромки воды, с изборожденной корой, между ними коричневая поблескивающая вода болота, острые кустики травы, мох, иногда ветер и волна, покачивающая тонкие иголки торчащей озерной осоки. Где-то близко растут деревья.
«Хочешь, разотру тебе спину?»
«Да», говорю я с трудом, и переворачиваюсь на живот, подложив руку под подбородок.
Ее крепкие пальцы мнут мою кожу, потом иногда оглаживают ее нежно, или просто застывают на плече. Я лежу с закрытыми глазами, и пытаюсь вернуться к озеру, и действительно попадаю опять в коричнево-зеленое, но оно смывается волной беспамятного блаженства. После, мне кажется, очень нескоро, я чувствую, как она пробирается ко мне под одеяло. Доверчивое тепло сбоку. Твердые жгутики дредов у щеки.
В шесть утра я вдруг просыпаюсь от беспокойства, и выхожу на балкон покурить. Огней осталось совсем мало, все так же туманно и зыбко. Я смотрю на часы и понимаю, что уезжать мне через четыре часа.
Следующий раз меня будит взорвавшийся звонок будильника, до выхода остается минут сорок, как раз умыться, позавтракать и немного прийти в себя. Я поворачиваюсь к Яне, пытаясь поцелуем смягчить резкость пробуждения. Она отвечает, сонно сперва, а потом мы понимаем, что можно обойтись и без завтрака.
Все это время за плечом ее я вижу стоящие на подоконнике часы, так нелепо: белый круг со стрелками расползается злым намеком на остальной мир; и из-за этого, может, я ошалеваю и пытаюсь за эти сорок минут вбить себя в нее навсегда, злыми, отчаянными толчками, и мир снова проваливается в забытье, но… через тридцать пять минут мы встаем, и еще через десять выходим из дома.
Залитая неярким светом зимнего утра Петржалка, многоэтажки с просторными дворами, машины, такие короткие и смешные по сравнению с венскими, утренние люди. Мы спешим, взявшись за руки, болтаем о чем-то и смеемся. Яна: черные штаны, серый пуловер, черно-белый палестинский платок на шее, светло-рыжие волосы.
Автобусная остановка, разноцветные киоски. Автобус, забитый людьми, некоторые из которых неприязненно оглядываются на странную парочку, говорящую попеременно по-русски и словацки, и целующуюся через каждые несколько слов.
«Янка, я смотрел в интернете расписание, от Братиславы до Москвы 33 часа поездом. И три остановки метро. И пять минут ходьбы»
«Приезжай, Янка, слепим снежную бабу вооон такую!»
“
«А как это будет у вас?»
“
«А, ну так это и у нас».
Ну и так далее. Милые детскости, в которые я радостно погружался всякий раз, разговаривая с ней. Десятки лет в моей голове копились серьезные, ужасно важные, умные и полезные вещи… Такие ненужные по сравнению с простыми словами чистой радости.
На электронном табло автобуса высвечивается “
В кассе десятиминутная очередь (пара обязательных поцелуев).
Билет до Черны над Тисой (украинская граница), 8 часов пути, 12 евро.
До поезда 15 минут.
Мы вспоминаем, что не успели с утра даже выпить чего-нибудь горячего, и идем в киоск на привокзальной площади. Два пластмассовых стаканчика с липтоновскими пакетиками и два сэндвича с сыром.
«А еще будем играть в снежки!»
Я леплю из пустоты снежок и зашвыриваю его в сторону автобусной остановки.
«Спокойно. Сам удивляюсь. Все так обычно, будто я опять через пару недель вернусь. Я знаю,
«
Я кладу руку на ее талию, с удивлением, как это так: вот сейчас я могу это сделать, так просто, почувствовать под мягкой тканью теплоту тела, а через несколько минут – это будет невозможно. километры? границы? паспорта? что это?
«И пять минут пешком…», и я смотрю на часы. Остается как раз пять минут. «Мне пора, Янка»
И мы спешим обратно в здание вокзала, проходим зал, выходим на платформу, бежим вдоль поезда чтобы найти второй класс, и я вталкиваю рюкзак вверх по ступенькам, в тамбур, а сам остаюсь у дверей, держась одной рукой за поручни, другой прижимая ее к себе.
Мне все так же спокойно, только как-то странно. Ясно, что сейчас что-то произойдет. Пока непонятное. И даже хочется, чтобы поезд быстрей поехал, попробовать непонятное на вкус. А еще я даже немного горд собой – во, классно, никаких трагедий.
Поручень у меня под рукой вдруг дергается, и я делаю паническое движение к вагону, отрываясь от нее –
Свисток. Теперь действительно пора. Я пячусь назад, вверх по ступеням, и смотрю вниз. Запрокинутое кверху лицо, и вдруг мне чудится (или нет?) какая-то испуганная просьба в ее глазах.
Мы беремся за двери, с разных сторон, и закрываем, но вначале я наклоняюсь, и обнимаю ее, и целую.
«Люблю тебя, Янка»
“
Двери закрыты. Поезд почти сразу трогается, и округлое улыбающееся ее лицо уплывает за черную резиновую каемку округлого же окна (я по привычке подмечаю странное сродство форм). И пытаюсь заглянуть за оконный край, вжав голову виском в угол тамбура, но уже поздно. Братислава там, за окнами, начинает пятиться назад.
Обшарпанные фабричные стены. Пара автотрасс с яркими рекламными щитами. Поначалу несколько старых домов с бурыми черепичными крышами, потом уверенное нашествие многоэтажек, резко обрывающихся маленькими домиками с садиками, цветами и огородами.
Поезд забит. Люди стоят даже в проходах. Я в тамбуре. Страшно хочется курить. В глазах, как после фотовспышки или быстрого взгляда на солнце, висит размывающийся отпечаток – серое пятно пуловера, рыжие дреды, улыбка. Я достаю купленный в киоске сэндвич, откусываю от него и смотрю в окно.
В котором уже стылые осенние поля и торжественно свинцовое небо. Я стою, опершись локтем прижатой к виску руки о стекло, и пытаюсь не отстать взглядом от извивов взрезающей равнину узкой речки.
Вспомнив об открытке, я достаю из рюкзака взятую в дорогу книжку Чапека, «Дашенька, вся жизнь щенка», и нахожу ее среди страниц. Фото медведицы с медвежонком, на черном фоне. На обороте надпись, где «Мишка» и «Яна» старательно выведены кириллицей, остальное по-словацки, пара очень простых фраз.
Открытка, и несколько будущих застывших Ян на непроявленной фотопленке в этом рюкзаке, вот что я привезу в Москву, ага.
