Читаем Домой! онлайн бесплатно

Ну вот я и собрался домой.

Все складывалось удачно. Из России приехал Алик, и потом собрался возвращаться в Питер на машине, в которой было место и для меня. Планы летних путешествий расстроились из-за безденежья, книга была переведена, и заняться мне было совершенно нечем, кроме велосипедных поездок по нантским пригородам, затаривания дважды в неделю бесплатной едой в Resto de Coeur и ежевечерних прогулок на сквот, где велись разговоры все с теми же и о том же - в общем, я начал лениться и перестал понимать зачем я здесь. Необходимо было движение – а что может быть неожиданней возвращения в начавшую уже бледнеть в моей памяти Россию, в которой я не был два года?

В общем, с Аликом мы договорились так: я иду в полицию и получаю бумажку об утере паспорта (способ проверенный), потом за ночь мы доезжаем до Парижа, где в русском посольстве я оформляю документ на возвращение, и ухожу от европейских бабушки с дедушкой без какого-либо зловещего штампика в паспорте.

День этот начался обычно и закончился странно: с утра вдруг набежала толпа: Гарик с Мэй, Мартин, Карин и Виктор, мы долго сидели и пили чай по неторопливому нантскому обыкновению, попутно я смастерил на компьютере Мартину удостоверение Demandeur d`Asile Territoriale для бесплатной езды на поезде, поговорил с Виктором (вернее, в основном выслушивал его многоречивые и смешные грузинские монологи), поискал в интернете виды его родного Сухуми, потом общая невнятная болтовня, кто-то куда-то звонит, кто-то пошел в душ, потом все идут курить на лестницу, вязкий и бестолковый кавардак – лишь вспоминается иногда пристыженно, что вот, неплохо бы упаковать вещички на дорогу, и в медиатеку, диски сдать... И, когда все наконец расходятся, я сажусь писать письма, которые задолжал уже всем недели две как, пытаясь усмирить копошащееся недовольство, тем, что вот ведь, все ушли, а у меня все равно нет уже сосредоточенности, чтобы вновь засесть за начатый и бормочущий внутри уже несколько дней рассказ – про Россию, стародавнее Токсово и шуршащую листвой короткую предотъездную осень.

И, раз уж день все равно пропал, решаю сделать сегодня хоть что-то, например, сходить в полицию – несколько дней уже откладываемое и тягостное дело. Сейчас, вспоминая, каждый шаг кажется исполненным значительности повторяемого в последний раз привычного действия – вот, я спускаюсь в подвал, беру велик, прохожу мимо арабских шаек у подъезда, выруливаю по узкому вывиху дорожки вдоль насыпи, и еду на другой берег Луары, по мосту, под накрапывающим атлантическим дождиком. По дороге вода из лужи плещет на желтый замшевый мокасин, и я задумчиво рассматриваю растопыренные по светлой коже щупальца темного влажного пятна, и запоминаю его надолго (что-то похожее произошло со мной однажды в детстве: стоя босиком на песчаном речном берегу (в байдарочном походе), я стал вглядываться в отпечаток собственной босой ступни, оттиснувшийся в плотном песке, и вдруг понял, что еще мал, и что буду жить долго-долго, и когда-нибудь умру (и это меня конечно поразило, причем вовсе не неизбежность смерти, а безумная продолжительность жизни, шестьдесят ждущих меня лет по сравнению с моими семью-восемью), и что за свою долгую жизнь я, конечно же, забуду этот день, речку, и себя нынешнего, и тотчас из чувства противоречия решил этого не допустить и запомнить, что? да вот например этот отпечаток ноги, и принялся всматриваться в него, пытаясь отчеканить в своей памяти навсегда. И сейчас, почти тридцать лет спустя я помню его все так же отчетливо). Почему-то мне хочется продолжить эту велосипедную прогулку и не спешить в полицию, где надо уныло врать, изображая испуганного туриста, оказавшегося без документов, ах какой ужас (знаем, знаем этих «туристов» из России, подумает полицейский). Но – вот они, двери участка.

Кажется, я все-таки переигрываю и неприятно взволнован. «Добрый день, мсье, не могли бы вы мне помочь? (Двое молодых полицейских за стойкой дежурного с изумлением пялятся на меня). У меня украдены документы! Я зашел в табачную лавку купить табака! Положил на стойку ma petite poche, toute noire, petite comme ça (от волнения я забываю слово бумажник и говорю карман, мой маленький карман, черный такой). В этом моем маленьком кармане был паспорт и немного денег. Я отвернулся на несколько минут, посмотреть журнал на стойке, поворачиваюсь – а маленького кармана–то и нет. Украден!» Полицейские продолжают недоуменно смотреть на меня, явно не зная, что делать, и я объясняю, что мне нужна справка, обычная, неважная такая бумажка, с печатью, об утере паспорта, и она, несомненно, поможет мне выбраться из того чудовищного положения, в котором я очутился. Из соседнего помещения выходит пузатый седой ветеран с хмурым недобрым лицом, знаток человеческих душ, прибывших из подозрительных стран. «Какие документы? Паспорт? Где это произошло? Когда? Почему не сразу явились?» Я, пытаясь изобразить убедительность, бормочу. «Ваши имя, фамилия, дата рождения, мсье?» Записываю на листочке, и он поднимается куда-то по лестнице.

Обреченно сажусь на стул у стены и думаю: «Ну вот». Но надолго этой мысли не хватает, и я беру со столика журнал («А может и ничего, сейчас отпечатает там наверху справочку, возьму я ее, да и пойду себе. Может, еще в Medecins du Monde успею, зубы залечить на халяву»). Журнал называется «Equipe» («Команда»), спорт, регби, крепкие парни, автохром и дезодорант «Sportif». Ну да, конечно, полиция, мускулы... Разглядывание развешанных по стенам полицейских плакатиков тоже не очень помогает скрасить уныние ожидания в неприятном месте, так что когда, в конце концов, торжествующий комиссар Мегрэ спускается вниз по лестнице с двумя крепкими парнями из «Equipe» за спиной («Ну, все понятно…») я уже рад определенности.

«Мсье Шараэв Микаиль? По какой визе вы прибыли во Францию? Туристической?», говорит один из спортсменов, невысокий блондин в очках и с выпяченными губами.

«Да»

«И когда вы въехали во Францию?»

«Ну… эээ.. 28 апреля 2001 года!», ну так, для очистки совести, надо же быть достойным спортивного стиля!

«В наших данных нет никакого следа получения вами этой визы! Вы въехали во Францию в марте 1998 года, в 1999 году запросили политического убежища, в июне 2000 года вам было отказано и вы получили предписание в течение месяца покинуть территорию Франции, которому не подчинились!»

«Ну да», говорю я, и губы сами раздвигаются в дурацкой ухмылке.

Полицейские переглядываются, наверное я их разочаровал. Двое молодых дежурных с любопытством смотрят на меня. Ух ты, задержание!

«Понимаете, я хочу вернуться в Россию. Если вы дадите мне эту справку, в воскресенье вечером я уеду на машине моего друга»

«Ничего-ничего, мы вам все и так организуем»

Поднявшись наверх, я узнаю про свои права, отказываюсь от адвоката, дальше неинтересно:  бесчисленные полицейские протоколы: «Прибыл в отделение полиции… показания показались сомнительными…». Иногда я подхожу к не зарешеченному еще окну, смотрю на такую обычную нантскую улочку, и впервые пробую взгляд изнутри на почему-то недоступное снаружи. Допрашивающий меня очкарик оказывается не злоблив, вначале он профессионально вежлив, но через некоторое время, кажется, проникается ко мне симпатией. «Первая ночь будет не особо приятной, потому что мы вынуждены поместить вас в городской КПЗ (garde a vue), к сожалению, таков порядок, зато потом мы отправим вас в специальное место, где у вас будет отдельная комната, душ, кухня, телевизор, и вы сможете спокойно отдыхать до отправки», объясняет он с искренним участием. Довольно добродушный, все-таки, народ, эти французы. За два года я не видел тут ни одной драки (но чувствовал иногда пренебрежение, скрытое за вежливыми словами и оттого более отвратительное), ругаясь, они громко кричат свои безобидные проклятия (и это немножко смешно), и только арабский приблатненный говор плюется ожесточением. Грациозные сухонькие старушки. Неторопливо беседующие люди за столиками сонных деревенских кафе. Мшистые каменные изгороди, осыпающиеся, потемневшие от времени стены домов. Стройные ряды виноградников Юга и светло-зеленые ошметки коры на пятнистых стволах придорожных платанов. Милая моя Франция - ах, расчувствовался.

Рабочий день подходит к концу, и меня везут в garde a vue. Машина переваливает через мост, заворачивает к chateau бретонских герцогов, здесь на лужайке у замкового рва мы часто пили пиво, и еще тут вечерами собираются поваляться на травке нантские музыканты, жонглеры и просто кто ни попадя (я даже выворачиваю шею, пытаясь разглядеть знакомые лица), потом мы едем по набережной Эрдра, где стоят на причале корабли, переделанные много лет назад в плавучие дома, возле каждого маленькая калитка в ограждении, сходни и даже почтовый ящик, сворачиваем налево - и вот самая что ни на есть тюрьмецкая тюрьма, с колючей проволокой и металлическими воротами.

«К сожалению, сегодня ночью вам не удастся хорошо выспаться, но завтра все будет по-другому», извиняющимся тоном говорит очкастый.

Дежурный офицер приказывает мне вытащить шнурки из ботинок, обыскивает, создает подробную опись содержимого сумки («Коробок спичечный, одна штука…») и отводит в камеру. Толстая решетка между камерой и коридором, обшарпанные стены, исписанные руготней («Франция – дерьмо»), узкая скамейка, шерстяное одеяло. Перед тем как закрыть замок, дежурный дает мне сэндвич с рыбой и бутылку воды. В общем, ничего страшного, конечно, но сам вид решеток, желтовато тусклый свет тюремной лампочки и полное безделье пробуждает мои старые кошмары – я всегда боялся тюрьмы, особенно после того как пару раз носил передачки в московский следственный изолятор, стоя в рассветной очереди притихших от горя женщин, где издали пахнуло тюремным воздухом - и мне хватило.

Я бессмысленно вышагиваю кругами по камере, пытаясь унять подергивание параноидальных мыслей. А вдруг они найдут подделанные документы? – да нет, ерунда – слушай, это ж всего на одну ночь, что ты – может зря я им сказал что мой паспорт у Алика, придут, а там куча нелегалов – да нет сейчас там никого – хрен еще когда буду по Москве с ганджибасом на кармане ходить – ну что за бред спать надо ложиться... А еще у меня включается чувство противоречия, заставляющее строить нелепые планы избежания депортации, так что мне даже пару раз приходится останавливаться и напоминать себе, постой, ты ведь сам хочешь вернуться, правда? Что помогает ненадолго, но потом металлическая очевидность решетки бесит вновь, и я даже высовываю из нее руку в коридор, по плечо окунаясь в недоступное.  Вдобавок ко всему, проходящий мимо надзиратель усматривает нарушение порядков небесной канцелярии в факте ношения мною очков, и снимает их с меня, во избежание. И эта беспомощность лишенного опоры очкарика, унижение неожиданное, и потому самое действенное, окончательно приводит меня в отвратительное расположение духа, и я решаю - ну все к черту, и устраиваюсь на скамеечке, закутавшись в вонючее одеяло.

Но какое там. Начиная с одиннадцати вечера коридор то и дело взрывается пьяными воплями («Пидары, билядь, пи-да-расы!!! Я вашу маму ебал, козлы!») (вечер пятницы) и  очередную порцию упирающихся пьяных арабов разводят по камерам.

Первого воина Аллаха в мою камеру впихивают, когда мне только-только удалось задремать.

Для начала он начинает дубасить ногой в дверь и орать про пидоров, и голосит так без передыху минут пятнадцать. Спать становится невозможно, но вставать и обсуждать сексуальную ориентацию французской полиции тоже неохота. И так всю ночь. Один раз к нам заталкивают пьяного деда-француза, который рассмешил меня тем, что на рассвете, когда его отпускали, гордо заявил: «Да, мсье, ici, c`est pas chez moi!» (я живу не здесь!) – потом появляется мрачный арабский подросток, усаживается в углу на корточках и каждые пять минут издает длинный разбойничий свист, и из другого конца коридора ему вторит приятель. Иногда они перекрикиваются. «Саид!» «Азиз!» «Саид!» «Ази-из»! Короче, надоел весь этот цирк ужасно, очень хотелось спать, и в попытках хоть как-то заснуть я домучился до рассвета.

Наконец, утром пришел дежурный надзиратель и вернул мне очки. Серая расплывчатость уступила мне очертания предметов, но картина не стала из-за этого привлекательней. За мной пришли двое полицейских, давешний очкарик и второй, представительный господин с бородкой, немного чеховского вида, но здоровый как лось.

«Здравствуйте, мой друг, как дела?» (ох уж это французское «Ça va?”). Отвечать было неохота и я пробурчал «угу», растирая заспанную рожу.

«Ну как, вы готовы ехать за паспортом?» (Еще вчера,чистосердечно признаваясь во всех грехах, я рассказал, что паспорт лежит дома, потому что это помогало ускорить отправку – не надо было устанавливать мою личность через посольство. К тому же надо было отдать Алику единственный ключ, и так непонятно, где он сегодня ночевал).

«Поехали»