Читаем Клочья паутины онлайн бесплатно

Бесконечный ряд времен движется многоголовая гидра, беспокойная, недовольная, злая, несчастная.

Много тысячелетий, изо-дня в день, люди лихорадочно ищут неведомого, стремятся к непонятному... Шумные в своих радостях и муках, в своей вере и отчаянии, пытливые и дерзкие, трусливые и беспомощные, голосят миллионы людей и быстро мчатся вдаль... Мчатся по заколдованному кругу, в безумном вихре топчутся на месте!

Время от времени, когда реки горя разливаются в беспредельные моря отчаяния, они приостанавливают свой бег, рушат старые и спешно возводят высокие, новые храмы. Из тяжелого гранита строится прочный, незыблемый алтарь — жертвенник неумолимо могучего Бога!

Чтобы облегчить страдания, чтобы не утонуть в безнадежном отчаянии, нужна вера, порядок, новые законы. И люди спешно воздвигают новые несокрушимые жертвенные алтари, куют острые цепи. Чем тяжело алтарь, чем глубже в тело впиваются цепи, тем шире разливается святость нового закона и крепче становится вера в него... и тем скорее и неудержимее, в бурном порыве, люди снова бросаются прочь от него, вперед... и мчатся по кругу... и топчутся на месте!..

С далекой вершины гранитного храма льются холодные, немигающие лучи, освещают тернистый, мучительный путь к предопределенному, обещанному счастью, и несчастные, измученные толпы беспорядочными волнами катятся, сталкиваются, разбиваются и снова катятся... по заколдованному кругу.

Усталые, голодные и злые, скованные в одну массу светом ими самими зажженного маяка, люди оглашают воздух стенаниями, мольбами и проклятиями.

Старые, незыблемые гранитные глыбы храма выветриваются, трескаются, становятся сыпучими.

Горьким, злым смехом издеваются далекие поколения над великой постройкой своих неведомых, далеких предков...

Рассыпается, валится, ползет храм, становится все ниже и ниже, и всем делается очевидным, что в нем нет Бога, что свет его — самообман, и цепи законов его — бесцельное самобичевание... На миг люди остаются без Бога, без Закона, без порядка, — на один миг расправляют свои наболевшие спины, озираются по сторонам, видят свободными глазами вечную, бесстрастную бескрайность далеких миров смеются свободным, вольным смехом: неужто возможно заковать самого себя?!.

Но уже ползет по их рядам темный, ядовитый страх, беспричинный, бессмысленный; уже безумие впивается своими острыми зубами в слабые сердца, ужас охватывает их, и растерянными, жадными глазами они ищут своего помощника, советчика и повелителя... Привычные плечи покорно гнутся, чтобы принять на себя новую тяжесть, в муках и проклятиях нести новую непосильную ношу.

Лихорадочно, с титанической силой, с фанатичной верой, люди принимаются за постройку нового, величественного храма. Куются новые цепи, высекаются тяжелые скрижали, водружаются на вершину храма, с которого льется уже новый слепой, немигающий, холодный свет.

Прямые, точно кованные, лучи освещают новый путь. Новый круг!.. Избитая, истоптанная, потная и окровавленная старая дорога лежит рядом и, порастает нежным узорным ковром ядовитых цветов прошлого. Новая дорога клубится радужным туманом счастливых достижений. И люди мчатся по ней и зачарованные боятся даже заглянуть туда, дальше, за этот новый заколдованный круг!

Трупами устилают, выравнивают себе дорогу одно поколение за другим, по человеческим гекатомбам ползут люди на кручи, заваливают пропасти, идут, стремятся вперед, и возвращаются назад, топчутся по новому кругу!.. Идут, давят друг-друга, безжалостные, жестокие к самим себе и ко всем тем, кто крепко скован с ним одной неразрывной цепью, одною верою; идут сотни, тысячи лет, оглашают воздух мольбами, стенаниями, проклятиями, как забитые, вечно злые и трусливые рабы, не смеющие восстать против сурового закона, сбросить с плеч своих непосильную, бесполезную, чужую ношу...

Измученные, злые в сотый раз приходят они к подножию своего великого жертвенника, к таинственному храму старого жестокого самообмана... и вдруг, неожиданно замечают, что под блестящей облицовкой пьедестала уже давно чуть держатся старые, проржавевшие железные скрепы, давно уже вываливаются тяжелые болты и гайки...

Налетает неудержимый вихрь новых лучезарных мгновений, вольных, прекраснокрасочных... Проклятия и благословения, рыдания и радостный смех сливаются в один громовый клич свободы, вздымается грозовой тучею и рассыпаются где-то далеко далеко искрящимися, самоцветными живыми звездочками-невидимками...

Неведомыми путями в беспредельном пространстве вечности плывут эти мельчайшие эхо пережитого, отзвуки умчавшихся в царство теней тысяч лет человеческой жизни, тяжелых, безрадостных путей, светлых порывов, мучительных разочарований и на мгновение посетившей землю свободы...

В далекой, неведомой стране вечного счастья и бесхитростной мудрости, сбираются эти звездочки-невидимки, сливаются в один величественный, прекрасный образ. Сама Великая Жизнь, безначальная и бесконечная, со всеми своими неиссякаемыми радостями свободных свершений воплощается в этот прекрасный образ, в это чудесное видение... И тысячами тысяч мельчайших отголосков и отображений самое себя Великая Жизнь шепчет простые, ясные, детски-близкие, понятные слова...

Неизъяснимой музыкой льются наивные слова единой правды и мудрости, и гармонично переплетается в них вся великая радость и весь великий ужас человеческого бытия.

Бесконечной волною льются дивные звуки! Но не слышно их за гулом и грохотом вечного строительства и разрушения...

И снова, и снова движется тысячеголовая гидра беспокойная, вечно несчастная, недовольная, лихорадочно ищет неведомого, стремится к непонятному, топчется по кругу и всюду тащит за собою свои тяжелые, ненужные цепи.

Задрожало светлое золото и полилося холодною волною в густую тьму, нитями потянулося вверх, подняло звездный купол, багрянцем убрало краешек далекой светлой тучки.

Степь колыхнулась душистым туманом, заискрилась самоцветными росинками и пошла скользить куда-то все дальше и шире, открывая новые, далекие края свои.

Надвигается могучее, победное. В пурпуре идет прекрасный, алчный зверь; и земля торопится принять его, и ширится, и потягивается в сладостной истоме, ждущая, трепетная, покорно влюбленная!

Поднялся и засиял царственный диск, сбросил мантию и остался в золотом венце. Великое начало жизни, творец красоты и плодородия, всегда страстный и вечно алчущий!

Навстречу ему понеслись приветственные, радостные голоса природы, открывшей уже ему свои широкие объятия и влажные, ароматные недра.

Величественный и гордый глянул в воду, и ожила быстроструйная холодная глубь ее... Серебристый самец шевельнул плавниками, раздул жабры, выкатил смешные, круглые глаза и стрелою помчался за вертлявой, остроспинной рыбешкой!..

Ударил золотыми струнами в верхушки дерев, и запел, ожил сонный, вековой лес... Зашептались деревья, закурчавились листочки, заворковали, топорща перья, нервно переминаясь и расправляя свои крылышки, лесные птицы; сладостно потянулся и заворчал, облизываясь и обнюхиваясь, серый хищник!..

Дохнул на широкую степь, — затрепетала красавица... Заискрилась травка росинками, застрекотали кузнечики, засвистали суслики; красноглазый косач запрял ушами и полез на сонную еще теплую зайчиху!..

Молочно-розовый туман поднялся от земли и растаял, словно легкая нежная ткань; и разметалась земля, обнаженная!

Закралось солнце в зеленый шалаш, забегало золотыми, блестящими мышками, закружилось радужными бабочками. Село на высокую девичью грудь, и налились янтарные соски горячей кровью и алчно поднялись, потянулись к нему. Опустились бабочки на крутобедрый живот и пошли порхать по упругому матовому телу.

Побежали по дрожащим бархатно-нежным ногам. И раскрылось на встречу им молодое тело, таинственно затрепетало в глубине своей и дохнуло, и окуталось ароматной испариной!.. Сели бабочки на полуоткрытый рот, и потянулись к ним вишневые губы, истомно колыхнулись длинные, белые руки... Разбросалась девушка, зарумянилась, задышала часто. Заволновались, словно испуганные, высокие груди... Девушка открыла глаза, вытянулась, запрокинула руки под голову и проснулась...

Шевельнулись губы, беззвучно улыбнулась чему-то, и шире раскрылись радостные, зовущие глаза, и в темной глубине их отразились быстрокрылые золотые бабочки.

Бодро встала с душистого ложа, вышла под открытое небо и окунулась в жаркие солнечные лучи, всем телом отдалась им. Стояла гибкая, страстная, прекрасно-бесстыдная. А глаза, зовущие, ищущие, глядели в широкую даль. Земля жила пьянящей, любовной жизнью, но не было никого, кто-бы отозвался на ее безмолвный призыв.

Простерла девушка руки к великому богу любви, потянулась к нему в страстной молитве:

— Войди в меня, могучий, обойми меня, жаркий, пусть я почувствую жгучее жало твое, пусть трепетно сожмутся напряженные бедра мои, замрет в величайшем дрожании гибкая спина моя, и в радости сами собою закроются лучистые глаза мои пред огненно-ярким лицом твоим!..

И услышало солнце, и улыбнулось ей; облило девушку знойным потоком, скользнуло по всему телу, и словно поманило куда...

Оглянулась девушка!

Легкою походкой шел, на встречу солнцу, юноша. Он уже увидел ее, и глаза его зарделись желанным счастьем, губы открылись для жгучего поцелуя, крепкие руки простерлись в ожидании. И трепетно колыхалось на ходу гибкое, стройное, молодое тело его...

Ясным взором посмотрели они друг на друга. Нагие, непорочные, прекрасные!

— Нравлюсь-ли я тебе, жданный мною? — спросила девушка. Достаточно-ли я стройна, красива и сильна что-бы стать твоею возлюбленною?

— Ты прекрасна, и манит к себе, как горячее солнце, что вскормило и вспоило тебя, — улыбаясь, ответил ей юноша. Но достоин-ли я прекрасных ласк и любви твоей?

И выпрямил он свое сильное, гибкое тело, и напряглись под матовой кожей твердые мускулы.

— О, да! — воскликнула восхищенная дивными формами девушка и потянулась к нему, упругая, жаркая, ждущая. Я буду ласкать и нежить тебя, как учила меня эта широкая степь, этот темный бор, эта холодная тихоструйная вода...

И слились два тела, два желания, две радости в одно великое!.. Резвились, смеялись, ныряли в высокой траве.

Радостные, утомленные, благодарные молились горячему солнцу, звали его и подставляли ему девственно-бесстыдные тела свои. И входил в них могучий податель жизни и радости, и снова напрягались усталые мускулы, наливались кипящею кровью, и снова тянулись друг к другу, и сладостно предавались великим радостям любви.

Дрожал воздух от веселого смеха и звонких, свободных поцелуев. Творилась новая радостная жизнь. И счастливая их счастьем великая мать нежно улыбалась им, а золотое солнце осыпало яркими, золотыми стрелами!..

Знойная степь замерла в сладострастном объятии красавицы южной ночи.

Море своей чудной мелодией убаюкивает ее и с бесконечной нежностью шепчет слова любовной сказки.

Шаловливый ветерок стыдливо спрятался меж прибрежных камней, притаился и затих.

Все полно божественной любви и чарующей неги.

Лишь далеко на горизонте светится мутное багрово-желтое пятно, и оттуда несется какой-то тревожный, надоедливый, бесконечный гул.

Это — город, не знающий ночи, не ведающий отдыха.

К берегу моря медленно, бесшумно, как бы боясь нарушить торжественно-величавую гармонию тишины ночи, идут стройные, красивые, радостные и светлые юноша и девушка.

Они подошли к обрыву громадной уходящей в море скалы и сели в высокую сырую траву.

Море мягко зашумело им свою приветную речь, набежало на берег, и осторожно, играючись, перевернуло с бока на бок маленькие блестящие камешки. Затем отхлынуло и уходя рокотало слова любви и ласки, такие простые, вечно понятные, вечно красивые.

Красавица ночь, страстная и безмолвная, весело улыбнулась им всеми своими яркими звездами, покрыла своей царственной порфирой и стала нашептывать чудные сказки счастья.

Все стихло, внимая ее речам, наслаждаясь в грезах...

Тихий, нежный звук поцелуя сорвался с высокой скалы и плавно понесся по бесконечной глади моря.

За ним другой, третий...

— Люблю, люблю... — мелодично звучало слово и будило чуткую тишину степи.

...Порыв знойного ветра зашумел по скале, плеснул в нее росинками водяной пыли, зазвенел листьями деревьев и понесся дальше по степи, на бегу, рассказывая ей о чем-то великом и радостном...

Далеко, далеко в море поднялся первый могучий вал и быстро помчался к берегу.

Степь вздрогнула и ожила...

— Здесь слишком душно и тесно. Пересядем куда нибудь.

— Везде одно и то же. Все вагоны переполнены

— Я пойду поищу. Может быть найдется незанятое отдельное купе.

— Да, ведь, недолго. Всего несколько часов езды!..

— Но уже поздно, а ты утомлена за день.

— Да, я начинаю чувствовать усталость.

— То-то и есть. Поезд ушел из Н—ска в 1 ч. 5 мин., значит мы будем дома в 8-м часу утра. Провести это время в такой тесноте и духоте, не имея возможности прилечь, вздремнуть... Нет, уж я лучше пойду поищу кондуктора, потолкую с ним.

Разговор велся под грохот и лязг мчащегося поезда в старом вагоне второго класса дачного типа.

И он и она были молоды, и был второй час ночи, и накаленная июльским солнцем южная степь все еще дышала зноем, и ветер, производимый быстрым ходом поезда, не мог понизить температуры битком набитых людьми вагонов.

Он встал и вышел на площадку, закурил папиросу, и стал поджидать кондуктора.

— Милая Зинка, — подумал молодой человек, глядя в несшуюся на встречу поезда длинную черную степь. — Милая Зинка, ты спишь уже... Свернулась калачиком, и лицо у нее теперь такое смешное, как у ребенка. Небось соскучилась бедная. Зато завтра вдвойне обрадуется. Пожалуй, „своей Юльце“ даже больше будет рада, чем мне...

В это время из соседнего вагона вышел кондуктор и молодой человек поспешил завести с ним интимную беседу, после которой оба говорившие вошли в вагон.

— Пойдем, Юля, — обратился к своей соседке молодой человек, — мы пересядем в другой вагон, —и, захватив с сетки два маленьких чемоданчика, он пошел вслед за кондуктором, взвалившим на плечи остальной их багаж.

Кондуктор привел их в соседний вагон, открыл пустое купе, зажег свечу в фонаре и, заметив, что молодая женщина стоит в нерешимости, вежливо, но с ноткой особенной фамильярности, произнес: — не извольте беспокоиться, сударыня, сюда никто ни зайдет... Покойной ночи-с! — и, поклонившись как-то боком молодым людям, быстро вышел.

Юля густо покраснела.

— Знаешь, Сережа, мне неприятно, что мы пересели сюда: черт знает, что он мог о нас подумать...

— Ну и пусть себе думает. Разве тебе это не безразлично?.. Давай-ка лучше располагаться на ночь -скоро 2 часа.

— Да, прилечь заснуть — хорошо, только раньше мне надо снять корсет... Отвернись, пожалуйста к окну — я переоденусь...