Читаем Грех содомский онлайн бесплатно

Глеб Пикардин собирался в мэрию для подписания брачного договора. Его воспитательница, Ефросинья Климовна Тырсова, заботливо осмотрела его, поправила на нем галстук, подала бумажник и документы, отошла в сторону и присела на маленький мягкий диванчик в углу комнаты.

Нс раз раньше я замечал в глазах Ефросиньи Климовны, когда она смотрела на своего воспитанника, выражение какой-то особенной глубокой-глубокой светлой радости и поражался, сколько теплоты, чуть ли не влюбленности было в этом взгляде. Но сейчас в ее глазах мелькало совершенно необычное для нее беспокойство, словно с трудом сдерживаемое желание понять какую-то мучительную загадку.

Я уже четыре года близко знал этих милых, душевных людей, отличавшихся одной непонятной странностью: они упорно чуждались всей русской колонии, как лево-, так и правобережной, и вообще предпочитали уединение. Случайные обстоятельства столкнули и сблизили меня с ними, и вскоре я привязался к ним, как к самым близким родным. Бывал у них в гостях очень часто, запросто. И теперь заехал за Глебом, чтобы присутствовать на его венчании в роли свидетеля.

Я наблюдал за Ефросиньей Климовной и видел, что она старается побороть свое волнение и постепенно ей удается это достигнуть.

— С Богом, Глеб, — наконец обратилась она к нему преувеличенно твердым тоном. — Гляжу на тебя, горжусь и радуюсь… И знаешь, сейчас я еще больше уверовала в нашу правду. Ты собираешься нынче жениться. Подумай же и отвечай мне: была ли я права или нет?

Глеб стоял перед матерью красивый, бледный, но спокойный.

— Права, права, тысячу раз права, мамочка, моя дорогая, милая, умная, честная мама Валя. И своей жене я завещаю идти по твоим стопам…

Она бросила тревожный взгляд в мою сторону и посмотрела на Глеба не то с укором, не то с удивлением. Глеб заметил это и, взяв обе ее руки в свои, стал покрывать их поцелуями, полными беспредельной преданности и благодарности. Глаза его стали блестящими, покрылись влагою, точно радостные слезы готовы были хлынуть из них, чтобы облегчить переполненную счастьем душу. В то же время, прерывая каждую минуту слова поцелуями, он продолжал говорить умышленно громко и отчетливо, чтобы я имел возможность слышать то, что он говорил:

— Ты, моя дорогая, моя светлая мамочка, моя преданная, любимая Валенька, ты поступила так, как может и должна поступить каждая мать, истинно, безгранично любящая своего сына, презирающая и выбрасывающая из своего сердца все, что стоит на пути ее к достижению самой высокой для женщины-матери цели: сделать сына здоровым, сильным и душой и телом. Прости меня за 10 лет, что я скрывал это от тебя. Но я уже давно все рассказал Жульетте.

— Ты рассказал ей все… Этой маленькой, наивной, неопытной девочке… Ты решился?!

В глазах Ефросиньи Климовны, только что светившихся безграничной радостью, отразился неподдельный испуг.

— Да разве я мог бы жениться на ней, навеки связать свою судьбу с ней, если бы у меня за душой была эта тайна? Да, я не знал, как она отнесется к тому, что для меня святое воспоминание о высшей твоей доброте ко мне. Но вечно лгать, хотя бы только молчанием… Нет, нет, я не так воспитан тобою, мама!

Признаться, я был поражен и ничего не понимал.

— Что же она сказала? Как отнеслась? — глаза Тырсовой жадно впились в лицо Глеба.

— Поняла и отнеслась так, как должна отнестись всякая свободная от предрассудков, честная и смелая женщина. И не может надивиться твоему тихому подвигу. Будь же, мамочка, покойна и уверена в себе и впредь, как была до сих пор. Мы оба гордимся тобою и всегда будем дорожить и радоваться твоей дружбе и любви к нам обоим.

Ему пора было ехать. Мне не хотелось нарушать этого неожиданного объяснения, смысл которого был совершенно непонятен для меня. К счастью, обменявшись еще несколькими столь же непонятными фразами, они закончили свое необычайное объяснение долгим, горячим поцелуем и заторопились ехать. Но раньше, чем выйти из комнаты, Тырсова подошла ко мне, внимательно посмотрела мне в глаза, как-то особенно доверчиво, по-дружески, протянула руку и сказала:

— Вы не раз задавали мне вопросы, на которые я отмалчивалась или давала неопределенные ответы. Теперь я сама хочу рассказать вам многое. Зайдите ко мне завтра в обычное время. До свидания.

С этими словами она вышла из комнаты.

В мэрию она не поехала, а присоединилась к нам на вокзале пригородной железной дороги и внесла много жизнерадостности, простоты и веселья в свадебный обед молодых, происходивший в кругу их родных и друзей в загородном ресторане.

На следующий день в назначенный час я сидел в маленькой гостиной этой привлекательной, прекрасно сохранившейся женщины и слушал ее далеко не банальную повесть. Говорила о прошлом она спокойно, почти без скачков и отступлений, искренне, просто, ничего не скрывая.

В заключение она дала мне свои записки, которые вела в течение нескольких лет почти регулярно и, прощаясь со мной, прибавила:

— Если вы найдете во всем этом что-либо достаточно интересное, что бы стоило напечатать, я буду рада увидеть мой правдивый рассказ в печати! Думаю, что, если он и вызовет кое-какие нарекания, то, может быть, принесет все-таки кому-то и настоящую, серьезную пользу. Если бы этот рассказ помог хоть одной матери вовремя разобраться в смущающих ее вопросах и подсказал искреннее, честное разрешение их, я бы считала, что мы с вами сделали хорошее дело…

Я исполняю желание этой удивительной женщины. Многие страницы мною только переписаны, кое-что является кратким пересказом рукописи и лишь очень немногое — моим личным добавлением на основании имевшегося у меня фактического материала. Но нигде я не позволил себе искалечить живую правду, нигде не добавил ни одной тенденциозной детали. И единственное, что я разрешил себе, — это выпустить некоторые страницы рукописи, которые показались мне слишком интимными.

Все действующие лица живы, а потому имена их изменены и место действия не указано.

Валентине Степановне Пикардиной было 34 года. Она была ровно на 20 лет старше своего сына, мальчика высокого роста, достигавшего ей до плеча, несмотря на то, что и сама Валентина Степановна была роста немалого. Близкие люди, хорошо знавшие возраст и матери и сына, не переставали удивляться, как может так хорошо сохраниться, быть такой стройной и моложавой женщина, бывшая 15 лет замужем. Незнакомые давали матери не более 25 лет, а сыну не менее 17, и потому принимали их за брата и сестру. Действительно, стройностью своей фигуры, свежестью и упругостью своего тела, а также и неиссякаемой жизнерадостностью и подвижностью Валентина Степановна могла четко поспорить с очень многими девушками 18–20 лет.

Оставшись четыре года назад вдовою с ограниченными средствами и 10-летним мальчиком на руках, она не ушла от жизни, не отказалась от всего того, что может иметь в этом возрасте красивая и рассудительная женщина се круга, не замкнулась в себе; правда, большую часть своего времени и средств она отдала воспитанию и образованию своего сына по плану, который они выработали еще вдвоем с покойным отцом Глеба.

Отец Глеба в молодые свои годы, будучи человеком совершенно самостоятельным и свободным, долго и много путешествовал. Во время своих путешествий везде и всегда он старался возможно глубже, возможно полнее изучить быт, характер и нравы данной страны. Для этого он непосредственно входил в самую гущу местной жизни и не уходил из нее ранее, чем не чувствовал себя почти натурализовавшимся и растворившимся в ней. Тогда он упаковывал свой не особенно тяжеловесный чемодан и собирался в путь, еще сам хорошенько не зная, куда и зачем он сейчас поедет.

Прощаясь со своими друзьями, которых у него ко времени отъезда всегда оказывалось довольно много среди местных жителей, он обыкновенно не мог отрешиться от чувства грусти, трогательной, почти сентиментальной благодарности остающимся.

— Не знаю, дал ли я вам, друзья мои, — от всей души говорил он перед отъездом остающимся друзьям, — дал ли я вам что-либо ценное и дорогое для вас, но я уезжаю от вас поистине Крезом: я увожу с собою очень большой и очень ценный багаж. Прочно разместился он в моей душе и сердце, и я надеюсь никогда в жизни не растерять его. Большое, большое вам спасибо…

И действительно, к 35 годам, когда он наконец осел, встретился и сошелся с Валентиной Степановной, его духовные и умственные богатства были очень велики и на редкость разнообразны. Валентине Степановне в это время было только 19 лет, в ее голове, как у большинства девушек этого возраста и ее положения, было очень много всякой дребедени, воспринимаемой в семье и школе с самого раннего детства, ровно ничего из серьезных знаний и никакого понимания действительной жизни. Сердце же ее было полно первой всепокоряющей, безрассудной любви — чувства, переходящего либо в скверную, тяжелую привычку, либо в глубокую, разумную привязанность души и тела. Отец Глеба понимал это и рьяно взялся за ее образование и воспитание, причем оказался очень хорошим педагогом, а Валентина Степановна, бесконечно влюбленная в него, прекрасной, быстро воспринимающей ученицей. И скоро они сошлись так тесно, как только могут сходиться друг с другом люди, не только близкие физически, но и родственные духовно…

Нелепый случай уложил отца Глеба, всегда отличавшегося завидным здоровьем, в кровать. Необходимо было сделать операцию. Больной лег на операционный стол с улыбкой, а со стола его сняли трупом…

Потрясенная тяжелым горем, Валентина Степановна не растерялась, однако, не предалась безутешному отчаянию, ни на минуту не позабыла о своих обязанностях по отношению к сыну. Не отвернулась она, к счастью, и от своих человеческих прав и желаний, которые так глубоко оценила за свою совместную жизнь со своим нежным другом, учителем и пылким возлюбленным.

Под влиянием матери и Глеб не утратил своего детского веселья, своей жизнерадостности и бойкости. Рос он быстро, тянулся вверх и к 13-ти годам вырос в стройного юношу, был высок, ловок и силен не по летам.

Тщательный уход за телом, ежедневная гимнастика и спорт сделали его не только физически ловким и здоровым мальчиком, но и нервно здоровым, уравновешенным ребенком.

С ранних лет, не навязывая ему ничего насильно, не заставляя его ничего принимать на веру, отец прививал мальчику лишь любовь и понимание прекрасного. Уже в те годы, когда его сверстники знали только, что надо любить папу и маму, прилежно делать свои уроки и слушаться старших, и не интересовались еще ничем, кроме игрушек, маленький Глеб способен был подолгу простаивать в музеях перед прекрасной картиной или скульптурой, всею душою восхищаться природою, с увлечением рассказывать домашним о чудном сложении встретившейся ему на пути из школы домой женщины, античном профиле мужчины или прекрасной мускулатуре рабочего… Он очень любил голое тело человека, одинаково мужское и женское, но не имел так свойственного всем детям любопытства дурного тона. Он никогда, играя с девочками своего возраста, не заглядывал им под юбочки, как это делали почти все его товарищи, когда девочки неловко наклонялись пли приседали на корточки. Никогда он не останавливался вместе с другими мальчиками возле щелочек купальных кабинок, где раздевались или приводили в порядок свой туалет женщины… Точно так же, как никогда он с деланно невинным и невнимательным видом не подслушивал разговор взрослых, особенно пикантные рассказы или анекдоты старших воспитанников гимназии.

Эта на первый взгляд непонятная скромность Глеба объяснялась очень просто: дома при нем говорили обо всем так же свободно и в тех же самых выражениях, как и без него; как обыкновенно говорят между собою взрослые люди, живущие совместно, имеющие общие интересы, взгляды и желания. Если он чего-либо не понимал, то спрашивал и получал простые и точные ответы. Ему ничего не запрещалось говорить и спрашивать, от него ничего не скрывали. Он имел ясное и верное представление обо всем том, что в эти годы вызывает такой жгучий интерес, такое непобедимое любопытство в городских мальчиках из так называемых интеллигентных и буржуазных классов.

Особенности строения мужского и женского тела, половые сношения, свободная, продажная и законная любовь, рождение детей и прочие «страшные» тайны взрослых, с таким смакованием передаваемые друг другу его товарищами в укромных местечках, как нечто совершенно запретное, тайком уворованное у старших, в его голове уложились уже давно в совершенно простые и ясные, будничные понятия вроде того, что нос принято вытирать платком, а губы салфеткой. Ничего нового, ничего необыкновенного в этом отношении товарищи не могли ему рассказать, и поэтому он не любил слушать их рассказы и участвовать в их секретных похождениях.

Такое его отношение ко всему тому, что составляло их личную, тайную от всего остального мира, а потому крепко объединяющую и связывающую их меж собою жизни, смущало школьников, но, так как во всем остальном он был очень хорошим товарищем, а в играх первым выдумщиком и ловким и сильным чемпионом, то к нему относились дружелюбно, а некоторые даже совершенно явно заискивали в нем, относясь с большим почтением как к его большой эрудиции в тайных для них вопросах, так и к его физической силе, смелости и правдивости, которую он всегда выказывал в стычках школьников со своими педагогами и начальниками.

Учился он достаточно хорошо, чтобы совершенно свободно переходить из класса в класс, и у учителей слыл хотя и за своевольного и резкого мальчика, но, несомненно, очень развитого и начитанного.

В 13 лет он перешел в четвертый класс гимназии. Часть класса, составившаяся из более близких товарищей, решила отпраздновать это событие загородной пирушкой. Человек десять гимназистов отправились раненько утром в казенный лес, каждый со своей провизией, мячами, маленькими ружьями-монтекристо, удочками и сетками для бабочек. Кое-кто из мальчиков постарше прихватил с собою водки и вина…

К вечеру, когда, вдоволь наигравшись, набегавшись и накричавшись, все стали собираться домой, трое отделились от всей компании, зашушукались и с видом заговорщиков подозвали к себе Глеба.

Оказалось, что у них заранее было сговорено после пикника пойти к «девочкам».

— Помнишь Маньку, что раньше служила у Пальмовых, — объясняли ему товарищи, — ну, ту самую, которую папа Гриши Пальмова прогнал зимою, когда поймал Гришу у нее в кровати? Сейчас она живет еще с тремя такими же «девочками» на слободке, как раз по пути в город… Гриша часто у них бывает; вчера был и обещал привести своих товарищей: ведь мы уж не маленькие!.. Пойдем, увидишь, как там будет весело…