Читаем Кирилл Лавров онлайн бесплатно

Историю эту можно начать рассказывать как сказку: с ностальгическим зачином — «давным-давно, в некотором царстве, в некотором государстве…» и вполне оптимистическим финалом — о луче света и таланта, победившем темные силы после многих превращений, приключений и страданий.

Ее можно рассказывать по-разному: с печалью — потому что десятилетия превращений медленно просочились сквозь песочные часы Вечности; с радостью — потому что все-таки просочились, и настал миг, ради которого стоило ждать и терпеть.

Но в любом случае эта история прозвучит как сказка. Почти как небыль, хотя происходила она на глазах у многих из нас. С участием многих из нас. А значит, в какой-то степени и я стала одним из ее персонажей.

Назову себя «персонаж неравнодушный».

Говорят, самые сильные и незабываемые впечатления дарят нам детство и ранняя юность. Наверное, оттого, что юношеские переживания всегда окрашены романтически, эмоционально сильны и горячи. Цепь впечатлений складывается в пристрастия. И счастлив тот, кто их не предает.

Одно из самых сильных и, вероятно, уже пожизненных моих пристрастий — Большой драматический театр, что носит ныне имя Георгия Александровича Товстоногова. Та плеяда замечательных звезд, среди которых особым светом сиял еще совсем недавно Кирилл Лавров.

Лавров — Платонов («Океан» А. Штейна).

Лавров — Давыдов («Тихий Дон» М. Шолохова).

Лавров — Молчалин («Горе от ума» А. С. Грибоедова).

Лавров — Соленый («Три сестры» А. П. Чехова).

Лавров — Нил («Мещане» А. М. Горького).

Лавров — Городничий («Ревизор» Н. В. Гоголя).

Лавров — Астров («Дядя Ваня» А. П. Чехова).

Сколько лет прошло? Сколько раз перевернулись песочные часы Вечности? Точно не дано никому знать, но все звучит в ушах голос, те непередаваемые на письме интонации, заглушить которые так и не удалось исполнителям многих и многих спектаклей по грибоедовскому «Горю от ума», что довелось с тех пор видеть.

Хрестоматийным, навязшим в зубах со школьной скамьи словам возвращалась их человеческая сущность: когда не мальчик, не юноша — мужчина с открытым, привлекательным лицом, с обезоруживающей улыбкой бесхитростно повествовал о ступенях, по которым он поднимался все выше, выше, выше…

И не было его поражения в финале — была очередная, легко заживающая ранка, досадная помеха на пути наверх, потому что как ни крути, а блаженствовать на свете надлежит Молчалиным и только им одним…

А потом был Соленый, пожалуй, один из самых загадочных «типов» не только у А. П. Чехова, но и вообще на русской сцене. Роль неимоверной сложности, внутреннего коварства. Кирилл Лавров упорно, твердо вел свою изломанную родословную от Онегина, Печорина, Бельтова, через разного масштаба «лишних людей» XIX столетия к эстетике новых «лишних» — взращенных русским декадансом. Его Василий Васильевич был фигурой поистине трагической. Словно неведомым ветром занесло его в эту эпоху и в эту среду, чужую, враждебную, отталкивающую, потому что его извращенный, пропитанный модерном романтизм был неуместен, смешон, жалок, в конце концов — просто дик. И естественной реакцией, естественной мерой для этого Соленого стали пренебрежение к человеческой жизни, к простым ее ценностям, а уж тем более — к высоким чувствам, тяга ко злу, подчинившая себе мозг и иссушившая душу.

Это была едва ли не единственная в то время прозорливейшая товстоноговская трактовка «Трех сестер», где Соленый — Лавров являл собою персонаж не второстепенный: это он, а не Наташа, противостоял светлым устремлениям сестер Прозоровых, а не просто любви барона Тузенбаха; это его демонизм какой-то мощной волной накрывал атмосферу Прозоровского дома. Вымышленность, книжность становились сутью, суть требовала претворения книжного — в действительное…

Сколько же возможностей было у этого актера милостью Божией! И как жестоко обошлось с ним… что? время? «Некоторое царство, некоторое государство», всегда находившее талантам достойную петлю: единожды в нее попав, кому дано было выпутаться?

Привлекательные черты открытого светлоглазого лица, гипертрофированное чувство ответственности, глубокая порядочность коммуниста, вступавшего в партию отнюдь не из карьерных соображений, а по убеждению, как и многие из его поколения (в интервью Лавров говорил: «Совершенно естественно, что в сорок пятом году (победа, эйфория, летчики вокруг) я вступил в партию»), — все это хорошо сочеталось не только с типажом положительного героя — строителя светлого завтра, но оказалось пригодным и для воплощения образа самого человечного человека. И потянулась череда вождей, главных конструкторов, положительно прекрасных начальников… Петля затягивалась все туже, и казалось, что это уже навсегда.

Теперь мы склонны преуменьшать драматизм ситуаций недавнего былого, готовы отмахиваться от причин, которые из дня сегодняшнего воспринимаются как мелкие, незначительные. Но мы — наблюдатели, а действующие лица должны были чувствовать и чувствовали себя совсем иначе.

Кирилл Юрьевич Лавров оказался действующим лицом «из главных». Не берусь судить, пришлось ли артисту испытать, что он наступил на горло собственной песне, но собственному таланту — несомненно. Лавров годами ломал себя, «чистил под Лениным» слишком долго, чтобы отделаться от приобретенных черт даже после конца съемки или после того, как спектакль был отыгран.

В его работах, как бы ни были они различны, начала сквозить какая-то скованность, непреодолимость «большого штампа». И это было мучительно для него самого. И это было горько для верных поклонников-зрителей.

Впрочем, может быть, здесь сыграло свою роль и другое — ощущение Лавровым своего долга, «законтрактованность собственной совестью»? Он чувствовал силу «зрительского заказа» и не мог и не хотел не соответствовать ему, во многом совершенно осознанно принося в жертву собственные актерские желания и устремления. А для этого надо было иметь характер твердый и достаточно жесткий. Мужской.

Но как не вечной оказалась власть царства-государства, так и петля на шее Кирилла Лаврова, давно уже казавшаяся естественной, словно галстук, неожиданно ослабела. И… было бы нормальным предположить (а многие так и предполагали совершенно искренне!), что Лавров свое уже отыграл, что личина прилипла навсегда, что насыщенная и определенная по окраске «перевостребованность» артиста своим временем сыграла с ним одну из самых злых и самых жестоких шуток. Но случилось иначе, совсем иначе.

Это — особая тема. Мы часто говорим о невостребованности, уничтожающей крупные таланты, говорим с подлинной болью, потому что несть числа невосполнимым утратам, несыгранным ролям, нереализованным дарованиям. Но есть у всякой медали и оборотная сторона. Лавров, быть может, самый яркий пример перевостребованности, когда типаж, голос, популярность эксплуатировались нещадно и грубо. И артист не противостоял этому. Не мог? Не хотел? Не умел?

Сегодня это уже не так важно.

Подобную судьбу можно оплакивать. Можно равнодушно, через плечо, кинуть взгляд и — пройти мимо. Не думаю, чтобы актерская судьба председателя Союза театральных деятелей СССР, а затем Международной конфедерации театральных союзов, Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской и Государственных премий, депутата Верховного Совета СССР, члена Комитета по Государственным премиям, члена Комиссии по науке, культуре, образованию и информации Межпарламентской ассамблеи стран СНГ, Почетного гражданина Санкт-Петербурга и т. д. и т. п. искренне вызывала чье-то острое сочувствие, подпитываемое памятью о давних ролях, сыгранных на сцене Большого драматического. Выросло целое поколение, не ведающее, какой он мощи артист, Кирилл Лавров.

…Когда в спектакле Темура Чхеидзе «Коварство и любовь» на сцену вышел президент фон Вальтер, перебрасываясь репликами с Вурмом, когда он легко, уверенно, между делом начал раскладывать пасьянс из чужих судеб, в сплетении и разрыве которых жирной чертой была отчеркнута лишь значимость собственной жизни, карьеры, фортуны, — поразила внутренняя раскрепощенность, свобода артиста. Кирилл Лавров вел роль легко, сильно, наслаждаясь самым высоким правом, ему дарованным, — правом играть! Весь масштаб личности, вся сила большого таланта сошлись в этой роли, и померещилось вдруг, что не было тех десятилетий внутреннего, мучительного рабства «принадлежности народу», а если и были, то не иначе как в тягостном бреду, в том сне души, где и мы проживали свои жизни. Мы — не действующие лица, но фон той драмы.

В очередной раз перевернула чья-то рука (Рока? Судьбы?) песочные часы, снова зашелестел в узкой щели песок, отмеряя время — одна за другой следовали роли мощные, яркие. И на киноэкране началась словно другая жизнь. Новая? Да нет, в том-то и трагический парадокс, что, как ни верти часы, время движется в одном-единственном направлении, и каждая песчинка запечатлевает в себе происшедшее и прошедшее, отмеряет свою долю жизни, прожитой раз и навсегда, набело. Черновика быть не может.

Да и не было никакого черновика. Была драма, которая не проходит бесследно. Но которая, вероятно, для чего-то нужна — хотя бы для того, чтобы последовал за нею взрыв той силы, что мы увидели в спектаклях последних лет, где Кирилл Лавров сыграл свои последние роли. И в фильмах последних лет.

Нет, он не отказался от себя — он по-прежнему остро чувствовал не только потребности зрителей, но и власть той темы, которая давно уже стала темой Кирилла Лаврова. И старался не отступать от ее нравственных очертаний, даже когда играл роли совершенно иного плана.

Я попытаюсь в этой книге пройти по пути Кирилла Юрьевича Лаврова, пути поиска и осознания себя, развития и углубления таланта человека не просто ослепительно яркого, наделенного, кажется, всем, чем только может одарить Господь, но и — что не менее важно! — личности, очень остро и глубоко ощущающей свой долг гражданина, неравнодушной к людским судьбам, к судьбе культуры в нашей стране, к жизни общества в целом. Человека, каких остается сегодня все меньше и меньше, потому что масштабы личности как-то усыхают и иссякают в эпоху потери национальной идеи. С этим трудно смириться, но, пожалуй, еще труднее что-то сделать. Поколение Кирилла Лаврова несло на своих плечах слишком много — ложного, истинного, необходимого, случайного. Но так или иначе, оно, поколение это, ощущало себя творцом, создателем…

В сущности, они были счастливыми людьми, если судить по гамбургскому счету.

Может быть, обращаясь к ним памятью все чаще, пристально всматриваясь в их порой изломанный, а порой и ровный жизненный и творческий путь, пытаясь различить и проанализировать все события с точки зрения нашего, сегодняшнего времени, мы сумеем что-то очень важное изменить и в себе, и в своей жизни, а там, глядишь, и в жизни своей страны?

Кто знает, но верить в это почему-то очень хочется…

Кирилл Лавров родился в 1925 году в Ленинграде в семье известного артиста Юрия Сергеевича Лаврова. Можно было бы предположить, что любовь к театру и желание самому выйти на подмостки он испытывал с младых ногтей, но это будет не совсем верно. Подобно большинству своих ровесников, Кирилл Лавров мечтал сначала стать моряком, а позже — летчиком. Если вспомнить время, на которое пришлись его детство и отрочество, — такой выбор представляется совершенно закономерным. В интервью Елене Горфункель Кирилл Юрьевич признавался: «Океан, море, дальние страны волновали меня сильно. Еще до войны, окончив седьмой класс, я подал документы в морской техникум. Хотел стать штурманом дальнего плавания. А еще до этого занимался в морском кружке Дворца пионеров. Но началась война, и все планы рухнули. Если бы не война, я бы в театре не был. Плавал бы себе по морям».

По некоторым другим свидетельствам, мечту о море сменила мечта о небе. И это тоже было вполне естественным: подвиги летчиков, покорявших просторы и неведомые прежде точки земного шара, романтика крыльев, подаренных человечеству прогрессом, разве могло это не притягивать к себе, подобно магниту, не только мальчишек, но и вообще молодых людей, искренне считавших, что только так можно принести наибольшую пользу своей стране накануне войны, предчувствием которой уже дышал мир? Так что, моряком или летчиком собирался он стать, не столь важно — важно вот это ощущение себя в огромном пространстве моря или неба, желание преодолевать, бороться со стихией и — побеждать…

А потом война началась. И как многие его ровесники, Кирилл Лавров рвался на фронт, искренне желая защищать свое Отечество. В 1943 году он ушел добровольцем, но в действующую армию не попал — оказался в Астраханском техническом авиационном военном училище. Закончив училище в год окончания войны, Лавров был отправлен на Курильские острова, где прослужил пять лет. В одном из интервью Кирилл Юрьевич вспоминал: «В армии увлекся театральной самодеятельностью. Театр был отдушиной, потому что служилось тяжело. Полгода полной изоляции. Пролив Лаперуза замерзал, его забивало льдами, пароходы не ходили, самолеты не летали. Авиация тогда была без радаров и прочих современных штук, летать через Охотское море боялись. Как завозили зимний запас продуктов, так и тянули до лета. Остров, где я служил, назывался Итуруп. Мы входили в авиационную дивизию. Зимой нас заносило снегом с головой и с крышей. Лесоматериалов для строительства не было, всякая доска завозилась с Большой земли. А жили мы в землянках, построенных еще пленными американцами. Полетов никаких быть не могло, но самолеты мы готовили тщательно. Последнее время я был техником звена. Фактически занимал офицерскую должность и получал приличные деньги, будучи всегда сержантом. Меня уговаривали остаться в армии, окончить курсы повышения квалификации и получить офицерское звание. Но это значило, что в армии я должен остаться навсегда, а это меня не устраивало. Я хотел только в театр и ждал демобилизации».