Читаем Киллер для Айболита онлайн бесплатно

«Вниманию пассажиров, вылетающих рейсом семьсот семьдесят три в Токио! — Голос диспетчера, донесшийся из динамиков, заставил меня отставить чашку с давно остывшим кофе и прислушаться. — Регистрация и посадка на рейс будут производиться…»

Я воткнул в пепельницу недокуренную сигарету и, оторвавшись от стойки бара, направился к выходу. Зал ожидания международного аэропорта, украшение местных авиалиний, беззаботно играл лучами света в огромных окнах, приглушенно шелестел голосами и газетами, нетерпеливо поглядывал на часы глазами улетающих и жизнерадостно улыбался лицами тех, кому не грозило прощание с земной твердью. Признаться, я всегда слегка недолюбливал процедуру прощания в аэропорту, когда все нужные слова давно сказаны, пожелания удачного полета навязли в зубах и остается только считать в уме минуты, отведенные тебе до стремительного разбега и взлета. Поэтому меня никто не провожал. Впрочем, и некому было.

Пристроившись в хвосте небольшой очереди у стойки регистрации, я с облегчением опустил на пол дорожную сумку, оттянувшую плечо, и принялся разглядывать потенциальных попутчиков. То, что Япония — это вам не Кипр и не Египет, было заметно сразу. В очереди напрочь отсутствовали шумные семейства, стремящиеся на юг в надежде обзавестись шоколадным загаром, и влюбленные парочки не блестели глазами в предвкушении романтических ночей под бархатными небесами курортов. К моему великому сожалению, не было здесь и бойких дамочек, вырвавшихся на неделю-другую из-под контроля ревнивых мужей и норовящих завязать флирт уже на первых ступенях самолетного трапа. Холодно-отстраненные лица, одетых в строгие костюмы мужчин, с небольшими кожаными чемоданчиками в руках и их манера глядеть сквозь тебя — недвусмысленно давали понять, что в Страну восходящего солнца они направляются исключительно по делам и ничто, кроме вопросов собственного бизнеса, не способно вывести их из состояния вдумчивого самолюбования. Теплую компанию регистрирующихся на рейс 773 снобов несколько оживляла группа японских туристов в ярко-желтых куртках и с неизменными видеокамерами, американская старушенция лет семидесяти, плод неудачных фантазий пластического хирурга, оживленно вертевшая головой на безнадежно увядшей шее, да я со своим глуповато-восторженным выражением лица человека, которому Судьба впервые подарила возможность путешествовать по миру. А еще привлекал внимание рослый парень приблизительно моих лет; он стоял, уткнувшись взглядом в носки своих ботинок и старался ничем не выделяться из общей массы пассажиров. Но удавалось это ему слабо — одет был слишком не по сезону. В городе, несмотря на давно наступившую по календарю весну, еще лежали кучи рыхлого снега, периодически прорывался между баррикадами домов северный ветер, срывая ледяными порывами легкомысленные женские шляпки и заставляя морщиться и поднимать воротник. А парень был одет в джинсы и легкую ветровку, из-под которой выглядывал край тонкого джемпера. Наверное, транзитный, решил я, отворачиваясь от него. Или, может, просто дела сорвали его с насиженного места, не дав времени на сборы.

Я ведь тоже еще совсем недавно никуда не собирался и жил в привычном ритме горожанина, которого могучий инстинкт мегаполиса гонит по утрам на работу, а вечерами требовательно зовет в тесную клетку теплой квартиры, чтобы поскорее проглотить ужин, устроиться на любимом диване перед телевизором, потом второпях исполнить супружеский долг и забыться до рассвета тревожным сном вечно спешащего человека. Другое дело, что далеко не у всех горожан пылится в прихожей полузабытая сумка, набитая тугими пачками зеленых банкнот. У меня, каюсь, пылилась.

На другой день после того, как Богданов «воскрес» из мертвых и торжественно воцарился на криминальном престоле нашего города, навечно нейтрализовав беспокойных конкурентов, в мою дверь позвонили. Распахнув ее, я обнаружил на пороге Олега Горенца, моего лучшего друга и богдановского «бригадира» в одном лице. По совместительству, так сказать. Олег выглядел непривычно свежим и отдохнувшим, а, главное, за его спиной не маячило в этот раз стадо гориллообразных телохранителей. При взгляде на этих милых ребят я каждый раз начинаю сильно сомневаться в правильности теории старика Дарвина. По-моему, первобытные обезьяны не превратились в людей, вовсе нет; они и по сей день живут среди нас, удачно маскируя под одеждой хвосты и подрабатывая охранниками разных мастей.

— Привет, Саня, — кивнул Горенец и, потоптавшись на пороге, насмешливо поинтересовался: — Войти-то можно? Или так и будешь у двери держать, хозяин?

— Входи, — буркнул я, пропуская его, уязвленный в душе упреком в негостеприимстве, — Чай будешь?

— Нет. — Олег прошел в комнату и, не раздеваясь, плюхнулся на диван. — Я на минутку заскочил, так что не суетись. Должок вот привез. — Он небрежно ткнул ногой кожаный баульчик, брошенный на пол рядом с диваном, — Пересчитывать будешь?

— Зачем? — пожал я плечами.

— Правильно, незачем, — холодно подтвердил Олег и поднялся. — Там ровно пятьсот штук, как ты и запросил. Пока. — И он повернулся в сторону выхода, забыв пожелать мне удачи.

— Постой-ка, Олег, — сказал я, чувствуя, что начинаю заводиться. Вообще, злюсь я редко, и вывести меня из равновесия способны только те люди, которые мне по настоящему дороги. Олег из их числа, и лед в его голосе меня задел. — Во-первых, не я запросил, а вы предложили…

— Пусть так, Саня, — не стал спорить Горенец, всем своим видом демонстрируя полнейшее равнодушие к моей персоне. — Мы предложили тебе работу, ты ее выполнил. Вот плата. Какие еще проблемы, брат?

— Никаких, — отрезал я. — Ты, кажется, собирался уходить? Захлопни, пожалуйста, за собой дверь, сквозит что-то.

— Ну-ну, — Он заиграл желваками, в упор разглядывая меня так, словно видел впервые. Его безразличие куда-то испарилось, уступив место праведному гневу, — Я-то сейчас уйду, не переживай. Но на прощание кое-что скажу, ты уж не обижайся. Когда мы обратились к тебе, речь шла о вещи, гораздо более ценной, чем бабки, — речь шла об услуге. Конечно, и с деньгами мы бы тебя не обидели, но брать их, Саня, а тем более впятеро увеличивать сумму, — это была самая большая глупость, которую ты только мог сморозить. Зачем тебе нужна эта зелень, — поморщился он, — если Богданов и так был благодарен тебе за помощь? Услуги такого рода не забываются, да и он не тот человек, который может что-либо забыть. Ты разве не соображаешь, что означает благодарность самого могущественного человека в городе?! — почти крикнул Олег, буровя меня злым взглядом. Потом устало махнул рукой и отвернулся, — Все ты понимаешь. — Он прислонился плечом к дверному косяку, щелкнул зажигалкой в крепко сжатом кулаке и окутался облаком сигаретного дыма. — Просто ты, Саша, вполне сознательно разменял на баксы и нашу с тобой дружбу, и то, что Богданов всегда относился к тебе как к своему. Ну не хочешь ты больше иметь с нами дела, боишься замараться или в правильные решил податься — так и скажи, никто тебя не осудит, это твой выбор. Но устраивать целый спектакль с торгом — это было лишнее, поверь мне на слово.

— Может быть, — кивнул я, — Ты, Олег, сейчас так красиво о нашей дружбе пел. Хотя мы с тобой раньше этого вопроса и не касались…

— Поводов не было, — перебил он, пытаясь втереть в пепельницу сигаретный фильтр.

— Зато теперь есть, — жестко ответил я. — Почему же ты, друг, не предупредил меня сразу, что Богданов жив-здоров? Молчишь? И кто, черт возьми, позволил вам прилепить мне эту идиотскую кличку — Айболит?! — рявкнул я, вспомнив вдруг о еще одной кровной обиде, нанесенной мне тандемом Богданов — Горенец.

— Ну… Ты это…— засмущался Горенец, — Ты ж сам понимаешь, я не мог тебе это сказать… Да и ты бы отказался нам помочь, если б знал все с самого начала!

— Естественно, — подтвердил я.

— Вот нам и пришлось… э-э-э, ввести тебя в заблуждение. — Он даже заулыбался, подобрав, наконец, нужную фразу, видимо, очень довольный своим ораторским талантом. — Ничего обидного здесь нет.

— Угу, — откликнулся я, решив закончить на этой веселой ноте совершенно бесперспективный разговор двух друзей, теперь уже бывших. — Передавай привет и наилучшие пожелания своему боссу. А заодно и его обворожительной дочурке.

Олег с минуту изучал меня тяжелым взглядом, потом хмыкнул и направился к двери. У самого порога он вдруг засопел и выдавил из себя:

— Да… Ты того, Саня… Если будут проблемы… Ты, в общем, обращайся, лады? Я-то, сам знаешь, всегда…

— Обязательно, Одежка, — заверил я, отводя глаза в сторону. Оба мы прекрасно понимали в этот момент, что в дальнейшем каждый из нас будет решать свои проблемы самостоятельно. — Удачи тебе.

— Удачи, брат, — Он хмуро улыбнулся и исчез из моей квартиры.

А может, и из моей жизни, подумалось мне. Я сунул в рот сигарету и, забыв прикурить, принялся бесцельно слоняться по пустому жилищу. В голове мельтешили прописные истины о том, что к темным делам Богданова лучше не иметь никакого отношения; что мне, врачу, не место в городском криминале; что, наконец, годы берут свое и давно пора начать жить спокойно, не рискуя головой ради очередной дозы адреналина… Несмотря на правильность этих мыслей, на душе было пакостно. Сумка с деньгами, так и оставшаяся лежать на полу, лишь усугубила это ощущение. Дернув за «молнию», я без особого интереса оглядел перетянутые разноцветными резинками пачки долларов. Потом застегнул баул и сунул его на антресоли. Я знал цену деньгам, как знал и то, что они не смогут помочь мне избавиться от мерзкого чувства потери чего-то очень важного, гораздо более стоящего, чем зеленые бумажки с портретами американских президентов.

Вопреки этому чувству, а может, и благодаря ему, следующие несколько месяцев я, стиснув зубы, жил пресной жизнью законопослушного гражданина, который не ищет неприятностей на свою голову. Я перестал опаздывать на работу, не забывал вовремя пополнить запасы провизии в холодильнике и перед сном старательно таращился в телевизор, с отсутствующим видом поглощая бесконечные сериалы и боевики. От полного отупения меня спасали лишь ежедневные тренировки. Старенький спортзал неподалеку от дома, в котором прошли мои детские годы, давно уже перестал быть просто спортзалом. Собственно говоря, правильней было бы называть его теперь развлекательным комплексом с сауной, рестораном и небольшим помещением для разминки мышц состоятельных горожан. Но мне хватало и этого загроможденного модными тренажерами зальчика. Главное, что там по-прежнему висели боксерские мешки и груши, а отгороженный канатами ринг все еще возвышался на небольшом помосте. Там-то я и пропадал вечерами, остервенело колотя по мешку и отводя душу в спаррингах с такими же, как и я, взмокшими любителями здорового образа жизни. Дождавшись, когда свинцовая усталость навалится на перегруженные мышцы, и ноги начнут мелко подрагивать в коленях, я удовлетворенно выползал из зала и шел домой, стараясь ни о чем не думать. Я уверял себя, что живу полноценной, а главное, интересной жизнью. Но то ли аутотренинг срабатывал плохо, то ли однообразие будней испортило мой характер, но я все больше мрачнел, стал неразговорчивым типом, брюзжащим по пустякам. Поэтому, когда через пару месяцев я обнаружил в зеркале самого себя, но в далекой молодости, поджарого, осунувшегося, без ставших уже привычными мешков под глазами, то не ощутил абсолютно никакого удовлетворения. Мне уже было все равно.

Так длилось до тех пор, пока однажды я с ужасом не задумался о смысле жизни. Всем известно, что размышления еще никого до добра не довели. Надо что-то срочно делать, решил я, лихорадочно перебирая в голове различные варианты и пытаясь выбрать наиболее пристойный из них. Больше всего мне понравилась идея совершить путешествие. Тем паче, что богдановские деньги позволяли мне сунуть нос в самые отдаленные уголки земного шара. Поначалу, правда, я отнесся к этой идее скептически. Воображение тут же нарисовало мрачными красками душещипательную картину: ползу наперегонки с верблюдом по бесчисленным барханам Сахары в поисках воды. Картина заставила меня содрогнуться и упрекнуть свое воображение в излишнем пессимизме. Ведь кроме Сахары на свете есть еще куча мест, которые стоит посетить, не рискуя при этом лишиться благ цивилизации. Кисло морщась, я расписывал сам себе красоты тропических курортов и прелесть пыльных руин средневековых замков в Европе, по которым мне предстоит, чертыхаясь на все лады, карабкаться вслед за неугомонным гидом в окружении ахающих и охающих любителей старины.

Все вышеперечисленное меня совершенно не вдохновляло. С самого начала я точно знал, что для меня на свете есть лишь одно место, которое по-настоящему хочется увидеть. У каждого есть такой уголок Земли; мы мечтаем о нем в детстве, а потом вырастаем и забываем в повседневной суете. А зря, наверное. Мечты ведь для того и существуют, чтобы сбываться, рано или поздно. Для меня таким уголком была Япония. Загадочная страна, родина кодекса «Бусидо»[1] и смешливых гейш, жестоких понятий о мужской чести; страна чайных церемоний и поэзии, наполненной тонкой грустью. Сложно объяснить, почему в детстве я мечтал именно о ней, этой крошечной гряде островов, затерянных в Тихом океане. Зато сейчас мне было интересно посмотреть на колыбель нации, сумевшей на долгие века отгородиться от всего мира и выработать собственную философию. А заодно, если повезет, своими глазами увидеть, как цветет сакура[2], окрашивая все вокруг в нежно-розовые тона. На дворе стоял март, и, по моим расчетам, следовало поторопиться, чтобы не пропустить это зрелище.

Я активно взялся за дело, и через три недели являлся счастливым обладателем гостевой визы, билета до Токио и отпуска по семейным обстоятельствам, выпрошенного на работе путем невероятных ухищрений. Версию о неожиданно захворавшей тетушке, проживающей почему-то в Японии, начальство проглотило с большим недоверием.

Видимо, я задумался, потому что стоящий сзади солидный гражданин в очках с позолоченной оправой нетерпеливо толкнул меня в спину упругим шаром живота и раздраженно поинтересовался:

— Вы собираетесь регистрироваться, молодой человек, или предпочитаете по-прежнему мешать всей очереди подойти к стойке?

— Да-да, конечно, — отозвался я. не уточняя, впрочем, на каком из двух предложенных вариантов предпочитаю остановиться, и поспешно протянул в окошечко документы.