Читаем Храм онлайн бесплатно

Храм держался на окраине нашего городка, разрывая землю своей толстой фигурой и расковыривая небо острым поржавевшим шпилем. Штукатурка облупилась и осыпалась, окна заляпаны грязью, пропуская внутрь достаточно света, чтобы разглядеть блуждающие тени внутри. Сколько помнится, люди всегда обходили его стороной, боясь всякой нечисти в лице наркоманов и бездомных, хоть никогда их даже рядом с храмом и не видели.

С приходом людей храм и территорию вокруг него принялись облагораживать. Высокая трава была выкошена, на ее месте развели клумбы. Здание преобразилось, сияя своей небесной голубизной, порой являясь контрастом для проплывающих облаков. Даже шпиль выпрямили.

Правда, местные все равно старались обходить храм стороной. Если раньше боялись наркоманов или бездомных, которых в глаза не видели, то сейчас все видели людей, принявших на себя ответственность за бесхозное раньше здание. «Сектанты, безусловно, сектанты!» – эти слова выражались с недоверием, гневно, даже презрительно, но местные очень любили обхаивать этих вот сектантов. За их спинами. В глаза не смотрели, боялись, что порчу наведут, а может, и какие-нибудь другие были страхи. Несмотря на это, обсуждали много, брякали все, что в голову придет, надо же высказать и свое авторитетное мнение относительно подозрительных личностей. Радио работало, но обходило стороной тех же сектантов, которые только могли догадываться, что о них думают окружающие. Только вот вряд ли их это заботило. Что о них там говорят? Безбожники, сатанисты, пьющие козью кровь, устраивающие оргии в стенах небесного цвета здания, а может, они вообще иностранные агенты, привлекающие на свою сторону неокрепшие юные умы…

Максим много наслушался подобного, но ничему не верил. Не хотел. Не мог. Он видел, как сектанты въезжали в первый день. Тогда он стоял в погожий летний день перед храмом и созерцал всю ничтожность сего сооружения. Оно словно какая-то болячка была на лице городка. Он проникался отчаянием здания, в муках повисшим во времени, в котором оно никому не нужно. Ржавая ограда с человеческий рост была бы зрелищным местом приземления, если упасть с крыши здания. Хотя, крыша сама не внушала доверия. Можно было б и провалиться, при падении порезаться о ржавые металлические листы, обломать их, чтобы куски остались в коже, упасть внутрь. А там, да что там? Ничего. Как и на той стороне – ничего.

Подъехали две легковушки. Люди в белых рубашках вышли и остановились перед зданием так, что Максим наблюдал их со спины. Они поднимали головы, кружили руками, что-то показывая друг другу, но Максим ничего не слышал. Затем они вошли внутрь. Такого еще никогда не было, чтоб хоть кто-то зашел в храм. Наверно, эти люди не местные. Издалека.

С тех пор прошло два года. Храм менялся на глазах. Максим мог наблюдать это, так как проходил мимо него каждый день. Он бросал косые взгляды на обитателей храма, как они общались друг с другом, как облагораживали храм, разгружали машины с продовольствием, мебелью. Они никак не походили на сектантов, по крайней мере, не подходили под то, что он раньше слышал. Они выглядели дружелюбно. Заботились о друг друге, о храме. Когда редкие прохожие все же кричали им, требовали в гневном тоне убираться подальше отсюдова, они не переходили на высокий тон. Они спокойно взирали всех, кто косо на них смотрел. Они существовали, но и не существовали.

Максим же понял, что это не простые люди. Они выбрали «проклятое» место, потому что могли. Он ходил кругами, осматривал храм со всех сторон, как бы мимо проходя. Однажды он проходил мимо женщины, являвшейся членом секты. Она сидела на скамейке у ограды, поглаживая свой большой живот. Видно, срок уж не малый, подумалось Максиму. Одета она была легкое трикотажное платье, на плечи накинута серая шаль. Ее мягкие каштановые волосы переплетены пышной косой. Под стать заполненному пением сверчков вечеру. Женщине было на вид лет двадцать пять, несмотря на морщинки на лице.

Максим остановился возле нее. Почему она одна? Где отец ребенка? Кажется, сейчас он впервые задался вопросами о ком-то другом. Женщина подняла глаза на него. На лице ее отразился испуг на некоторое время. Не ожидала она никого. Максим было дернулся в сторону, в направлении своего изначального пункта назначения, но остановился. Ноги приросли к земле.

– Вы здесь одна? – неуверенно произнес он. Затем только лишь осмотрелся по сторонам. Никого поблизости не было. Лишь за оградой, на территории храма, пара людей в белом прохаживались вдоль клумб.

Женщина все еще смотрела на Максима, будто перед ней мертвец стоял.

– Простите, я не хотел вас тревожить, – заторопился Максим, – я здесь живу рядом. Вижу каждый день, как вы, ну ваши люди… э-э-э… Наводите порядок здесь. – Он совершил круговое движение указательным пальцем в направлении территории храма.

Женщина осторожно, медленно повернула голову в указываемом направлении, но явно в намерении увидеть своих. Затем, убедившись, что свои неподалеку, она вернулась к Максиму. Она молчала. Только снизу вверх смотрела на Максима. Будто ожидая сорваться с места в любой момент. Максим хотел было уже уходить, но кто-то, незаметно подошедший к ним, окликнул девушку:

– Галина, все хорошо?

Максим вздрогнул, тяжело задышал, повернул голову. Рядом стоял мужчина лет сорока, в серых брюках и белой рубашке с завернутыми рукавами по локоть. Гладкое, выбритое прямоугольное лицо с пышными бровями, приоткрывающими черные глаза, зачесанные набок черные волосы делали из него какого-то бизнесмена, человека с обложки «Форбс». Хотя, какое у него прошлое, кто знает?

– Извините, я ухожу, – заторопился Максим, однако, мужчина остановил его, выставив вперед руки, ладонями наружу, будто пытался успокоить его:

– Погодите, я просто хочу поговорить, – ан, нет, не пытался.

Максим встал как вкопанный, с опаской разглядывая незнакомца-сектанта. Тот же обратился сначала к девушке на скамейке:

– Галина, ты простыла, а то ты уже долго здесь сидишь.

Простыла, скорее, не пройтись ли тебе, дорогуша? Максим ощущал, что здесь хотели изначально говорить именно с ним.

Галина кивнула, встала и по-медвежьи пошла к воротам храма.

– Меня зовут Павел, я глава этого общества, – сказал мужчина, протянув руку. Максим медленно протянул в ответ. Павел сжал ладонь, медленно, рассчитывая, когда остановиться, явно располагая большей силой. Может быть, он опасался применить ее на Максиме, боялся спугнуть.

– Максим, – промычал Максим.

– Очень приятно, Максим, – Павел заулыбался, указал на скамейку, приглашая присесть.

Максим медленно присел. Не было ни единой мысли, говорившей, что надо отклонить приглашение. Не было и мысли садиться. Ничего не было. А что еще мне остается?

Павел присел рядом, повернувшись к Максиму лицом.

– Я часто наблюдал тебя, Максим, – начал он. – Ты словно чего-то ищешь здесь. Это здание имеет для тебя какое-то значение? – Максим покачал головой. – Для тебя имеет значение Галина? – снова неуверенное мотание головой из стороны в сторону. – Ты не знаешь, чего ищешь? – Максим кивнул, один раз, опуская голову на заржавевших шестеренках, с истошным скрипом кричащих о своей нелегкой работе. – Максим, ты знаешь, кто мы?

– Вас называют сектантами, – ответил Максим.

– А ты? Кем ты нас считаешь?

Максим недоуменно посмотрел на Павла. Он не знает, что ответить.

– Я не знаю.

– Но ты хочешь узнать?

– Угу…

Павел глубоко вдохнул, облизнул губы, положил руку на спинку скамейки. Он приготовился к речи, явно доставлявшей ему ранее удовольствие.

– Наше общество не любит слова секта, хотя оно и имеет значение учения, противопоставляемого общепризнанному, скажем, христианству. Христианство на заре своей также называлось сектой. Это сейчас данное слово приняло негативно-окрашенное значение. Многие деструктивные культы, тотализированные секты действительно несут огромный вред как психологическому, так и физиологическому здоровью человека, попавшему в их цепкие лапы. Мы бы могли называть себя семьей, но это похоже на лицемерное объединение людей, пришедших к нам искать любви, которой они не получили за стенами нашего общества, в том числе и в своей собственной семье, где родители вместо того, чтобы защищать и оберегать своих детей, бросали их в лапы алкоголиков, педофилов, подростковых банд, где они либо ломались, либо озлоблялись на весь свет, неся ненависть ко всему, к себе в том числе. Такие люди приходят сюда, чтобы найти хоть что-то хорошее в этой жизни, где есть место для ксенофобии и прочих предрассудков. Мы строим новое общество. От того и предпочитаем называться просто: общество.

– Так, значит, все эти люди не имеют дома?

– Смотря, что ты подразумеваешь под словом «Дом». А так, да. Все эти люди не имеют места, которое они б могли назвать домом. Галина, девушка, с которой ты познакомился несколько минут назад, имеет прошлое, которое заставило ее не доверять никому. Она и не разговаривает ни с кем. Ее муж, отец ребенка, которого она носит под своим сердцем, насиловал и избивал ее. У нее нет и не было никаких родственников, друзей. Она свыклась с болью, не зная, что есть жизнь и без нее. Узнав о беременности, она готовила своего ребенка к такой же жизни. Он еще не родился, а ему уже уготована участь страдающего. Она заболела, и у нее начались серьезные осложнения со здоровьем. Была угроза потери ребенка. Как думаешь, как она попала сюда?

– Я… не знаю…

– Хорошо. Пожар. Обычный пожар после очередной попойки ее мужа. Сгорел дом, погибли люди, в том числе и муж. Ее доставили в реанимацию, где боролись за ее жизнь и жизнь ребенка в течение недели. Ей поставили выбор, когда она пришла в сознание: либо ребенок, либо она. Галина даже не думала, сразу ответила: ребенок. Даже когда ей сообщили, что шансы на то, что он выживет, стремительно падают до нуля, она и слышать ничего не хотела. Однако ей не дали умереть. Ребенок тоже выжил. Странно, врачи не верили в такой исход. Правда, на этом история не заканчивается. Она встречает нового мужчину, который обещал позаботиться о ее сыне. Это случилось быстро. Не прошло и полугода, как она оказалась в том же положении, что и раньше. В ее голове это выглядело абсолютно нормальным – страдать. Ее сын рос и познавал уроки выживания от своей мамы. Его жизнь была ценной в силу того, что она есть. Должна быть. Почему она должна быть ценной, даже ценнее твоей собственной, в мире, в котором ты ничему не можешь научить своего ребенка ничему, кроме того, что жизнь – это страдание? Потому что ты и сам ничего не знаешь, как это – не страдать? После очередного скандала, выраженного в монологе ее новоиспеченного супруга, она оказалась на улице, беременная с малолетним сыном за пазухой. Тогда-то я и предложил ей помощь общества.

Максим почувствовал, как его легкие сжимаются, с натяжкой, словно запихивают в и без того переполненный мешок еще воздуха. Ребра болью отозвались в своем присутствии. Он лишь задал один вопрос:

– Если она не говорит, никому не доверяет, как вы с ней общаетесь-то?

– Отличный вопрос, Максим. Она не верит никому, это так. Она здесь ради своего сына. Ее не особо заботят удобства для нее самой. Она живет, потому что живет ее сын, а скоро намечается и прибавление. Галина послушна и податлива. Из нее можно слепить что угодно, она не будет сопротивляться. Почему же она живет? Потому что должна. Не верит в перемены, но должна, так как рядом она видит сосуд собственного смысла. Так она заглушает свои страдания, которые считает обязательным компонентом жизни. Мне даже не пришлось ее уговаривать. Я просто говорил с Олегом, ее сыном. Ему пять лет. Смышленый паренек. Пожалуй, единственный кому она хоть как-то открывается. Он сейчас с другими детьми на экскурсии.

Экскурсия? Это действительно похоже на общество. На то общество, частичкой которого Максим желал бы быть.

– Максим, я вижу, что ты чем-то озабочен, – проникновенно сказал Павел. – Хочешь ли ты знать, что ты ищешь?

Максим потупил взгляд. Если он сам не знает объекта своих действий, откуда Павел ведает о нем? Может в тот день, когда он намеревался раздробить свои ребра о ржавую ограду храма, порвать свои лёгкие, чтобы в них потом обнаружили коричневую пыль и ломкие осколки окисленного металла, провидение вступило за него? Павел молчит, давая тем самым Максиму время, чтобы совладать с собственным скрипучим дыханием. Ребра также отзываются болью на каждый вдох, выдох.

– Ты знаешь? – сказал он наконец.

Павел подался туловищем вперёд, создавая пространство для таинства, которое вот-вот свершится. Этого никто не услышит. Только он и Максим будут знать об этом пространстве.

– Ты хочешь доказать, что жизнь – это боль, – сказал Павел. – Мы, люди, создаём эту боль и культивируем её на гумусе из собственного гниющего тела, а как считаем, что такова цена нашего существования. Это дорогое право – быть живым. Злобная шутка кроется в том, что мы сами устанавливаем ценник на боль, которую выращивание и продаём себе же, потому что тешимся иллюзией своего господства над существованием. Тешимся и страдаем. Иллюзия со временем проявляет свое истинное лицо, выглядывает украдкой из шкафа, но нравится ли это нам? Все это иллюзия? Это заставляет нас срывать с себя одежду, скатерти, ковры и тому подобное, чтобы затолкать все это поглубже в шкаф. Иллюзия все это пожирает, ей всего этого мало, она разбухает, дверь трещит, петли скрипят. Вчерашней боли ей мало. Слышишь скрип? Видишь, как она выглядывает?

Максим в своей комнате. Небольшой деревянный шкаф, в котором он хранит свои немногочисленные вещи, в тусклом свете запыленной и почерневшей в кривобоких углах комнатки, ожил. Дверца медленно, заставляя задержать дыхание, отворяется. Кто-то или что-то изнутри толкает её. Оно дышит, забирает дыхание, жадно пожирает и обгладывает его остатки, тихо, посвистывая своими лёгкими. Сквозь щелочку высматривает своего хозяина, который кормит и лелеет его под видом своей силы. Смотрит и ждёт.

– Максим! – Павел окликнул его, возвращаясь на скамью, освещённости тёплым летним солнцем. – Я знаю, каково это – страдать. Возможно, наша встреча не случайна. Это провидение.