Читаем Хождение по углям онлайн бесплатно

Прогуливаясь по мощеным улочкам Весеннограда в огромных сапогах, профессор Весенного университета, известного своими запоминающимися увеселительными попойками, заканчивающимися каждый раз арестом очередного пьяного студента, философствующего на тему возможности существования Зрящего, Любомир Глядский, с прискорбием замечал последствия постепенного наращивания влияния архимандрита Осмомысла и его Церкви, созданной во славу Зрящего. Некогда именно на этой улочке располагался самый большой на континенте алхимический магазин его бывшего коллеги, профессора кафедры алхимии, Владимира Дворового. Благодаря сему «чуду света» Весенноград был полон ученых-алхимиков из соседних стран и считался поистине богатым городом, способным прокормить все земли Столичного. Ныне же ни алхимического магазина, ни «паломников», ни Владимира Дворового не было на этой улице. Профессора сожгли на костре год тому назад за «пропаганду демонического учения». Кафедру алхимии в Весенном университете тоже закрыли.

На улицах Весеннограда были видны также последствия половодья, накрывающего город каждую весну. На древнем языке его даже называли «Каса тре ласа», что означало «дом трех озер», так как на окраине города подряд расположены три богатых водой и редкой рыбой озера: Весенна, Добра и Съмерта. Ежегодно они уносили жизни сотен горожан, пока люди не научились определять времена возможных наводнений. Сейчас, дай Зрящий, бедствие несет гибель разве что десяти непредусмотрительным жителям города.

На месте алхимического магазина ныне стоит очередной Храм культа Зрящего, возле которого на деревянном пьедестале, который выглядывал из воды, подобно Ноеву ковчегу, стоял в белой рясе с пошитыми по краям узорами из чистого золота старый монах. Огромные глаза его, которые максимально пытались вылезти из глазниц, безумно смотрели на прихожан, которые, будто бы под гипнозом, завороженно слушали речи проповедника, раскрыв свои беззубые рты и стоя по колени в глубокой луже. Профессор Любомир осторожно подошел к храму и, слившись (во всех смыслах этого слова) с толпой, присоединился к лекции оратора. Монах проповедовал с особой яростной страстью, безумно махая своими костлявыми руками:

— Истинно говорю Вам, пожалуй, нет более опасной твари, низшим демоном именуемой, как двоедушник. Рождаются сии гады из чрева смертной женщины, позволившей себе зачать ребенка во время цикла греховного. В результате грязного соития рождается нечистый демон с расколотой на две части душой. При том невозможно предсказать, предугадать и предвидеть, как проявят себя эти души. В самых тяжелых случаях для демонов, но в самом лучшем варианте для рода людского одна душа твари будет бодрствовать днем, другая — ночью, что приведет, несомненно, к мучительной гибели существа оного и вздохнет человечество облегченно, постучит по дереву, переплюнет через левое плечо. В худшем случае души вступят в самый настоящий союз друг с другом и приспособят хозяина к жизни средь мирного люда.

Пожалуй, самая пугающая и опасная способность двоедушника — заблуждение. Одна из душ принимает форму уже почившего господина и вторгается в доверие близкого ему человека. И вот же какая оказия, «завладев» душой умершего, несмотря на то, что внешность двоедушника совсем не меняется, ему верят! А вдруг и средь нас сейчас стоит черт в человеческом обличии!? — монах обвел своим безумным взглядом толпу так, что еще чуть-чуть и глаза бы точно вылезли из глазниц. Народ засуетился, стал подозрительно друг на друга оглядываться. Получив необходимый эффект, монах продолжил свою речь:

— В доказательство слов своих расскажу историю одну. Жили-были муж, жена и двое дитёнков. Семья эта была зажиточная: большой дом, кирпичом обделанный, ухоженный сад, где росли красные розы и левкои, гвоздики, рабастанские лилии, они могли позволить себе прислугу. Погиб патриарх семейства на войне кровопролитной за Отчизну и за веру к Зрящему. Подселился к горюющей вдове демон поганый, двоедушник, почуяв золотую жилу, и подло «отнял» душу у павшего смертью храбрых воина, хозяина дома. Вдова приняла его в дом, как родного, потому что в ее глазах он и был родным ей человеком. Дети привязались к нему, как к родному отцу, потому что в их сердце он и был их родным отцом. Забыли они свои горести, а демон бессовестно подпитывался их заботой и любовью. Как следует напитавшись, двоедушник зверски убил «жену» и детей, предварительно замел следы, переведя вину на их прислугу. И скрылся…

— Тю, а как Вы, милостивый слуга Зрящего, узнали об истинной природе сего инцидента, если двоедушник умело заметает следы? Чушь собачья! — не скрывая своего скепсиса, вмешался профессор, скрестив руки на груди.

— А как-иначе-то!? — «закипел» монах. — Только демон способен на столь подлое коварство…

— Вчера вот на этой же самой улице мужик свою бабу прилюдно отымел и забил до полусмерти. Как Вы это оправдаете, господин священник? — наседал Любомир.

— Тьфу ты, какой срам говорите! Грех! А насчет ситуации скажу: бей бабу молотом — будет баба золотом! — поучительным голосом ответил монах и возвел руки к небу.

— А в чем тогда, собственно, разница получается? Что там из бабы пытались «золото сделать», что здесь. Мыслится мне, что Вы сами еще тот двоедушник!

— А Вы, господин, позвольте узнать, откуда к нам понаехали? — недовольно спросил один из прихожан. Судя по виду — крестьянин.

— «Понаехал» я отсюда. Хотя и бывал я в разных странах и уголках мира…

— Понятно все с Вами, гражданин. Не нравятся наши устои и мораль — валите в свои Рабастаны! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Прально! Не мешайте нести настоящую культуру в массы! Зрящий все увидит и накажет неправедных.

— Педик какой-то!

Профессор Любомир посмотрел на прихожан, вздохнул и ушел прочь. В тот же день он провел свою последнюю лекцию. Больше его никто в городе не видел.

На улице было неспокойно. Через открытое нараспашку окно дул неслабый ветер, который с силой бил по деревянным ставням. Звуки удара и скрипа деревянных досок не могли не раздражать, и девочка с огненно-рыжими длинными кучерявыми волосами закрыла окна, однако со стороны улицы все равно доносился пронзительный гул, а ветер продолжал бить, но уже по закрытым ставням. В особняке не было никого, кроме рыжеволосой маленькой красавицы. Каменные стены и пол, а также гул, доносившийся со двора, создавали неуютную атмосферу: было холодно, темно, пахло затхлой сыростью и мышиным дерьмом.

Девочка не вписывалась в колорит здания. Словно призрак, она бесцельно гуляла по замку. Она легонько прошлась маленькой ручкой по перилле широкой лестницы, оставив чистый от многолетней пыли след. Девочка чихнула, и этот звук пронесся громогласным эхом по всему дому. Девочка чихнула еще раз, и эхо ответило ей тем же. Она поежилась. Затем рыжеволосая красавица пошла неспешно на второй этаж замка. Большой шемберский ковер, застилавший лестницу, некогда имел кирпично-красный цвет, однако, как и перилла, был покрыт пылью, заеден по краям молью и пах плесенью. Каждый шаг девочки оставлял небольшой след на ковре и поднимал пыль в воздух.

Она не дошла до второго этажа, остановившись на лестничном пролете, на котором лестница разбивалась пополам и вела в разные стороны. В этом же месте прямо посередине висел огромный семейный портрет в раме из красного дерева. Женщина с такими же рыжими волосами, хотя и чуть посветлее, собранными в боковые косы-«улитки», и белоснежной кожей, одетая в черную блузу с закрытой шеей и длинную парчовую темно-фиолетовую юбку, нежно глядела своими небесно-голубыми глазами на маленькую наблюдательницу. Справа от нее стоял темноволосый мужчина с темно-карими глазами в красном служебном обмундировании, на груди которого был вышит красно-синий герб с непонятной черной птицей, по очертаниям похожей на летучую мышь. Смотрел он слегка отрешенно, глаза его горели какой-то идеей, по крайней мере так казалось всегда на первый взгляд. Слева от женщины стояла та самая рыжеволосая девочка. Она смотрела на саму себя ярко-синими блестящими глазами слегка нахально, как бы гордясь своим новым голубым шелковым платьицем, привезенным отцом из Данели. На коленях у женщины сидела темноволосая малышка с немного крючковатым носом — копия папы.

Рыжеволосая девочка отрешенно уставилась на картину, как будто пытаясь буквально «прожечь» картину своим взглядом. Ей это удалось: в воздухе запахло дымом. Нижний правый край портрета внезапно загорелся. Девочка ахнула от неожиданности, закрыв рот руками, и отошла. Пламя стремительно охватило картину, продвигаясь все дальше к левому краю. Сначала огонь забрал мужчину, оставив обуглившиеся останки портрета, затем перебрался к женщине с темноволосой малышкой. Когда пламя захватило их и добралось до рыжеволосой девочки, она пронзительно закричала и проснулась.

На мгновенье в темноте над собой она увидела нечто с небрежно зашитым ртом и пустыми глазницами. Существа и след простыл, как только девочка проснулась в холодном поту. Она лежала так около часа, пытаясь отдышаться и успокоиться, но в ее прелестную головку так и лезли разные навязчивые мысли, которые невозможно было отогнать, однако несмотря на это девочка уснула и снов до рассвета больше не видела.

— Тятька мой рассказывал, что в энтих землях частенько видели Ночницу.

— Да ну!

— Да я ее как увижу… уууух… такого пинка ей в гузно заряжу, что она отлетит к лешему!

— Смотри как бы она тебя за гузно не подвесила! Авис — гузном повис!

Ребята громко и весело засмеялись, что есть сил, похватавшись за животы. Мальчик, которого Ависом величали, покраснел и надулся.

— Не надо было бахвалиться, Авис! — мелодичным весёлым голоском сказала единственная в кругу мальчиков рыжеволосая девчушка. Несмотря на беспокойную ночь она, как и другие ребята, принимала активное участие во всевозможных детских забавах.

— Ты девчонка, Анька, поэтому быстрее всех обделаешься! — зло ответил обиженный на компанию Авис и яростно ушёл в сторону своей хаты, оставив девочку в опечаленном настроении.

— Перестань, Анька! Ты у нас самая… ммм… ядрёная малая. А ему мы реально ночью гузно намылим, а потом скажем, что это Ночница за тебя отомстила.

Рыжеволосая девочка зарделась и стала выглядеть краше обычного, хотя в отношении неё не знаешь, куда ещё может стать девушка красивее. Пухлые губки, в меру тоненький прямой носик с небольшой горбинкой, большие лазурные глаза на мраморно-белом симметричном овальном личике и богатое родительское наследство — Аня стала бы выгодной со всех сторон невестой любого мужчины, и даже в столь юном возрасте она была абсолютным объектом внимания холопчат. Девочка поблагодарила заступившегося за неё мальчика, кокетливо чмокнув его в пухленькую щеку. К удивлению, он совсем не смутился, наоборот — горделиво свысока поглядел на друзей.

— Никитка, расскажи-ка лучше про эту Ночницу, пожалуйста, — игриво попросила Анька.

— Так что ж ты совсем энтого… не знаешь о Ночницах? — раскрыл глаза от удивления пухлый и краснощекий Никита.

— Дак откуда ж ей знать-то? Пришла-то Анька откуда-то далеко, чужеземка она-то, — бросил заступившийся перед Ависом за девочку мальчик.

— Твоя правда, Петька. Ну что ж, устраивайтесь поудобнее, да слушайте.

Батька говаривал, что от деревенских баб можно услышать какую-нито байку, как их дети мучались снами кошмарными, и чаще всего это происходило, когда отцы уходили земли наши защищать иль чужие отвоёвывать. В ту пору некому было защищать дома от нечисти всякой, а потому поселялись в них злыдни одни, да ночницы.

Так вот годков так двадцать назад батька мой свидетелем стал одного случая весьма несчастного. Его друг, Истомка, каждую ночь обсыкался в кровати, отчего мать его на следующее утро лупила так, что крики были слышны по всей деревне. Он боялся признать, что его мучают страшные-престрашные кошмары. Так прошло девять ночей, а на десятую мамашка проснулась посредь ночи от его истошных криков и обомлела. Над Истомкой стояла страшная чёрная с головы до ног дева с пустыми глазницами, заполненными запекшейся кровью, а её рот, нитками шитый, пытался жрать его глаза, просовывая их через нити. Увидев проснувшуюся мамашку, бестия чиркнула по шее Истомки своими длиннющими когтями и скрылась. Вся кровать его была на энтот раз испачкана кровью, из шеи текло фонтаном, глаз не было, он истошно орал. Батька присутствовал на похоронах своего друга, как и вся деревня. Помимо всего прочего у Истомки был зашит рот. Наверное, чтобы он больше никогда не кричал.

Ребята в кругу побледнели и застыли так, будто мимо них только что проскользнула Ночница.

— Дак это когда было-то, Никит, — небрежно бросил Петька и откусил кусочек от яблока. — Нам ведь ничего не грозит.

— Ну у нас уже неделю как батьки в поход ушли. Так что, быть может, Ночницы вскоре кого-нибудь посетят.

Анька вошла в ступор. Перед ее глазами всплыло воспоминание прошлой ночи и страшного существа, которое склонилось над ней и не давало спокойно спать. Следующую ночь её мучила бессонница.

— Анька, давай! Беги быстрее! Давай-давай!

Отправив несильным ударом лапты деревянный мяч в сторону команды противников, Анька что есть силы побежала через все поле в стан «врага», однако сил у нее было в тот день крайне мало. Добежав до линии кона, самый маленький лопоухий мальчик с веснушками по всему телу сразу же сбил ее мячом так, что от неожиданности девочка упала навзничь. «Враги» зло рассмеялись, в ее же команде мальчишки схватились за волосы, кто-то и вовсе присел. Не дождавшись помощи, Аня поднялась и, превозмогая боль в подвернутой от падения ноге, с понурой головой вернулась к команде.

— Анька, что с тобой сегодня творится? — разочарованно спросил Петька. Аня проигнорировала вопрос и сконцентрировалась на игре несмотря на усиливающуюся боль в ноге.

Авис, которому ночью отомстили мальчишки, намазав ему лицо лошадиным навозом с барской конюшни, со злости кинул лаптой мяч так, что он со свистом долетел до перелеска. Из команды за мячом стремглав побежала Анька. Добежав до цели, она недолго порыскала трясущейся рукой в густой колючей траве и нашла деревянный мячик, однако вместо того, чтобы вернуться к друзьям, она устало присела у молодой березки и невидящим взором уставилась на трофей. Глаза слипались — Анька уже не имела власти над собственным телом. Громко зевнув, она повалилась на землю, крепко прижав к груди мячик, и ее сознание заволокло густой туманной пеленой.

Сложность составления венков из цветков левкоев заключается в том, чтобы найти самые маленькие из них, а иначе венок развалится под тяжестью больших венчиков. Но на этом поле особой трудности в поиске необходимых по размеру цветков не было. Высокие метелки красных левкоев колыхались от сильного ветра, который уносил за собой как можно дальше чудеснейший медовый аромат необыкновенных цветов. В этот день пчелы, боясь, что их снесет ветром, не маячили вокруг цветов в поисках заветного нектара, а отсиживались в ульях.