Читаем Холодная гавань онлайн бесплатно

Вся горечь бедовой юности Эвана Шепарда враз забылась в 1935 году, когда он, семнадцатилетний, влюбился в автомобили. Постоянные разборки с парнями послабее, грубоватое обхождение с девочками, неуклюжие и постыдные случаи мелких преступлений — все это было уже не важно, неприятные воспоминания, и не более того. Он открыл для себя высокую романтику в том, чтобы гонять по Лонг-Айленду во все концы. В ходовой части любой машины он разбирался досконально; мог целыми днями разбирать по болтикам или собирать какое-нибудь авто, валяясь в пыли на подъездной дорожке родительского дома, и в это время окружающий мир для него не существовал.

Его отец Чарльз Шепард с наслаждением наблюдал из окна, как он трудится под палящими лучами солнца. Кто бы год назад мог предположить, что этот парень включит голову и займется полезным делом, и что это, как не начало зрелости? Не это ли помогает мужчине выработать силу воли и определиться с жизненными целями?

Именно так, и что касается болезненного, отчаянного стремления обрести волю и цель в жизни — чьей угодно жизни, — то об этом Чарльз Шепард хорошо знал из собственного долгого и бесплодного опыта.

Это был армейский офицер на пенсии, человек с поэтическим направлением ума, которое он всегда старался подавлять, и нередко казалось, что его собственный запас целеустремленности закончился в день перемирия в 1918 году.

Полный воодушевления молоденький лейтенант пехоты, недавно женившийся на самой красивой девушке, что танцевала в клубе офицеров, он прибыл во Францию через три дня после окончания войны, и его разочарование было столь сильным, что чуть не весь младший комсостав хором призывал его не валять дурака.

— Да я не валяю, — настаивал он. — Правда.

От правды не уйдешь, и он это отлично понимал. В голову даже закралась мысль, что это тошнотворное ощущение сродни выкидышу будет его теперь преследовать до конца дней.

«Тебя я буду любить всегда, — писал он жене из Гавра, — но, кажется, во всем остальном я разочаровался. Я убедился в том, что на свете почти не осталось вещей, имеющих хоть какой-то смысл».

Вернувшись в Штаты, где все вокруг готовы были орать и плясать от радости, что они вот-вот уйдут на гражданку, Чарльз принял внезапное и совершенно непопулярное решение. По причинам, ему самому не до конца понятным, он подписал контракт и остался в армии.

Не вполне понятным хотя бы потому, что он годами мысленно возвращался к этому в поисках ответа, и ответ всякий раз выстраивался в виде такого смутного трехчастного катехизиса: армия — это своего рода профессия; она позволяет обеспечить семью; никогда нельзя исключать вероятность новой войны.

В чине лейтенанта он прослужил так долго, что порой задавался вопросом, не является ли он самым старым в этом звании за всю историю американских вооруженных сил, и все эти годы его служебные обязанности сводились исключительно — против его воли — к однообразной канцелярской работе.

Форт-Дивенс, Форт-Дике, Форт-Беннинг, Форт-Мид — каждый из этих армейских гарнизонов лез из кожи вон, чтобы выделиться среди других, и все они были на одно лицо. Безнадежно заурядные, зиждущиеся на безусловном повиновении. Даже ночью, в замкнутом мирке общежития для женатых офицеров, ты не мог ни на минуту забыть о том, где находишься и почему. Как и твоя жена. В условиях, когда каждый шаг мирного времени регламентировался правилами, стоило ли удивляться, что с такой живой, яркой девушкой, как Грейс Шепард, в конце концов случился нервный срыв? Пугаться — да, удивляться — нет.

После первой же ее госпитализации Чарльз понял, что с армией надо заканчивать, и как можно скорее, тем более к тому времени возникла еще одна проблема, из-за которой его все равно могли вскоре комиссовать: его зрение резко ухудшилось и продолжало падать. По иронии судьбы именно в этот год в его армейской жизни произошло изменение к лучшему — ему наконец-то дали звание капитана и сделали командиром стрелковой роты.

Как же он любил своих солдат — а было их две сотни, — даже неумех и нытиков. Через несколько недель он уже гордился ими, а также тем, что, похоже, завоевал их уважение. Он наслаждался каждым мигом, укреплявшим его в убеждении, что он опекает их, заботится о них и что они это знают, а их обращения к нему «капитан» и «командир» проливались бальзамом на его душу.

Размеренный ритм, пот и тяготы длинных маршей с полной выкладкой были ему в радость даже при отсутствии уверенности в том, что сам он сумеет одолеть необходимое расстояние. А иной раз, придирчиво заглядывая в пустые стволы спрингфилдских ружей, в то время как его бойцы стояли не шелохнувшись в шеренгах, застыв в неестественно прямых позах с ничего не выражающими лицами, он ловил себя на мысли, как было бы здорово оказаться со своей ротой на войне, нарисованной его воображением. Почти каждый солдат мог бы отличиться на поле брани, ведь любая операция выходила бы за рамки простого чувства долга, а по окончании войны все погибшие вскочили бы на ноги, чтобы присоединиться к общей веселой попойке с классными девочками.

Если бы Грейс поправилась, он бы уж как-нибудь схимичил и прошел все тесты на зрение, чтобы только подольше оставаться со своей ротой, но увы. Когда у нее случился второй нервный срыв, он понял, что больше тянуть нельзя, и, не дожидаясь ее выхода из госпиталя, подал рапорт об увольнении.

В течение нескольких дней, пока они укладывались, Чарльз подумывал о том, чтобы двинуть в места, где они никогда не были, — в Калифорнию, к примеру, или Канаду — и там попробовать возродиться, начав новую жизнь. А с другой стороны, предки Шепарда, коренные жители Лонг-Айленда, привыкли к зеленым равнинам, картофельным полям и солоноватому ветру с моря, так что разумнее было вернуться в родные края. На неплохую военную пенсию он купил небольшой, но в общем-то приличный коричневатого цвета каркасный домик на северном побережье, на окраине поселка, с видом на залив Колд-Спринг.

В поселке он вскоре прослыл достойным, обходительным человеком, который сам покупает продукты в магазине и сдает вещи в прачечную, потому что его больная жена сидит дома. Ходили осторожные и беспочвенные слухи, что он был героем войны или, по крайней мере, как-то отличился. Все удивились бы, узнав, что он ушел в отставку в чине капитана: видом и осанкой он больше смахивал на полковника, и легко можно было себе представить, как ему отдает честь проходящий мимо батальон или даже полк, а он со строгим лицом провожает шеренги. Это впечатление порой шло вразрез с несколько комической картиной, когда он тащился по улице с продуктовыми пакетами или баулами белья в обеих руках, не в силах поправить всклокоченные ветром седые волосы или съезжающие на нос очки с толстыми стеклами, но никто, даже завсегдатаи кабачка, не позволяли себе позубоскалить на этот счет.

— А вот и я, дорогая, — крикнул он Грейс однажды, сваливая на кухонный стул гору продуктов. Убирая все в холодильник, он продолжал обращаться к ней на повышенных тонах. — По-моему, Эван уже часов десять возится с этим мотором. Откуда только берется столько энергии. Или прилежания.

Разобравшись с продуктами, он поколол лед и приготовил два напитка — бурбон с водой, — из них одну порцию с двойным виски. Миновав гостиную, он вышел на хорошо защищенную от солнца террасу, где Грейс сидела в шезлонге, и осторожно вложил стакан с двойным виски в протянутую заждавшуюся руку.

— Как же парень изменился к лучшему, да? Всего за несколько месяцев, — обратился он к ней, садясь рядом на стул со своим стаканом.

День выдался утомительным, и он мог себе позволить отдохнуть полчасика, прежде чем приниматься за ужин.

В определенные моменты, при удачной комбинации освещения и алкоголя, в Грейс все еще можно было разглядеть самую красивую девушку на танцах в клубе офицеров. Чарльз ждал этих поистине редких минут с терпением настоящего любовника и дорожил ими. Но чаще — как, например, сегодня — он предпочитал вовсе не смотреть в ее сторону, уж очень неприглядная была картина: погрузневшая, с потухшими глазами, молча оплакивающая свою незадавшуюся жизнь.

Старый добряк доктор из Форт-Мида, обсуждая ее болезнь, однажды употребил слово «неврастения»; Чарльз заглянул в словарь и решил, что это еще куда ни шло. Однако позже, в Нью-Йорке, молодой врач отмахнулся от этого термина как устаревшего и слишком неточного для использования в современной медицине. Молодой человек с напором хорошего коммивояжера стал настоятельно рекомендовать «курс психотерапии».

— Если дело сводится к спору о словах, доктор, — с трудом сдерживаясь, сказал Чарльз, — то должен вам заметить: все, что начинается на «психо», вызывает у меня подозрение. Сдается мне, ваша братия сама не понимает и никогда не поймет, чем она занимается в этой странной и скользкой области.

И он потом ни разу не пожалел о сказанном, как и о своем немедленном уходе от этого уязвленного, плоско мыслящего и напыщенного типа, вообразившего себя Зигмундом Фрейдом. О чем-то стоит впоследствии сожалеть, а о чем-то нет.

Не так давно, в разгар проблем с сыном, Чарльз чуть не сдался под напором захлестнувшего его собственный дом коварного психиатрического жаргона: разные люди убеждали его в том, что Эвану необходима «профессиональная помощь», и, самое смешное, он почти дал себя уговорить хотя бы потому, что альтернатива казалась еще более пугающей — перспективы полицейского надзора, суда для несовершеннолетних и даже исправительной школы. В те дни Чарльз постоянно был готов к тому, что зазвонит телефон и некий разгневанный мужчина начнет ему жаловаться на сына или что на пороге его дома вдруг появится парочка полицейских.

Одним словом, метаморфоза, случившаяся с Званом, была удивительной. Может, такие вещи и вправду происходят сами собой, со временем; может, помимо страданий, все, что тебе остается, — это ждать.

Даже он, человек со слабым зрением, стоило ему лишь немного податься вперед на стуле и посмотреть сквозь незатемненную секцию окна застекленной террасы, мог разглядеть фигуру Эвана Шепарда, закончившего свой рабочий день, убирающего инструменты, устало разгибающего спину, вытирающего руки о чистую ветошь.

— И знаешь, дорогая, что еще удивительно? — продолжал он говорить с женой. — Я про Эвана. Он стал гораздо лучше. В смысле внешне. Вряд ли можно было ожидать, что он превратится в очень… в такого привлекательного молодого человека.

— Да-да. — Грейс Шепард впервые за весь день открыла рот и впервые за весь день улыбнулась. — Да-да. Это правда.

И у них обоих было ощущение, что не они одни обратили на это внимание.

Девушки, даже те, которые год назад не могли смотреть на Эвана Шепарда без отвращения, теперь сходились в том, что он хорош собой, и по крайней мере одна девица всегда считала его таковым, пусть и не признавалась в этом своим подругам.

Мэри Донован, стройная барышня с распущенными густыми рыжими волосами и миловидным лицом, которое ее подружки называли «живым», неровно дышала к Эвану Шепарду с седьмого класса. Она с ужасом воспринимала все его неприятности — то кирпичом раскроил череп какому-то парню, то его «в профилактических целях» посадили на одну ночь в КПЗ за нарушение общественного порядка, то он залез в магазин скобяных товаров, где и был пойман за ограблением кассы, — и она была, вероятно, первым человеком в Колд-Спринге, не считая его родителей, кто принял внезапно произошедшие с ним разительные перемены близко к сердцу.

Мэри всегда представляла своего будущего любовника атлетом, — почему нет? — поэтому ее немного огорчало, что Эван был не из этого разряда, хотя и казался достаточно сильным и ловким для любой команды. Зато вскоре она для себя открыла: наблюдать за тем, что он проделывает на своей машине, — одно удовольствие. Со школьного двора каждый день он срывался так, что гравий разлетался из-под колес, и, остановившись перед самым хайвеем, поворачивался к ней своим изящным профилем в ожидании просвета в потоке машин, и ветерок трепал его волнистые смоляные волосы, а затем, быстро сделав крутой, на загляденье самоуверенный правый поворот, стрелой улетал вдаль и там растворялся. Он был прирожденным автомобилистом, и в глазах по крайней мере одной девушки вождение приравнивалось к зрелищному виду спорта.

Провожая его взглядом, с прижатыми к груди учебниками, как это делали все девочки в школе, она постепенно приходила к мысли, что в ее жизни грядут перемены.

Иногда ночами, лежа без сна в своей надушенной спальне, Мэри Донован отдавалась во власть фантазиям. Она представляла, что ее руки — это руки Эвана Шепарда, и позволяла им неспешно гулять по своему телу, ласкать себя здесь и там, пока сладкое напряжение не становилось почти непереносимым; и вот наконец по телу пробегала судорога, а из груди невольно вырывался сдавленный крик, после чего можно было забыться сном. Наутро после такой ночи, увидев в школе Эвана Шепарда, она заливалась румянцем, и ее охватывал смертельный страх, как будто он мог знать ее тайну и готов был рассказать о ней всем на свете.

Как-то осенью в гулком школьном коридоре, когда оба они уже были старшеклассниками, Эван набрался храбрости спросить у Мэри, не пойдет ли она с ним в кино, и она ответила согласием.

Вечером после сеанса они обнимались и целовались, как юные кинозвезды, в освещенной луной припаркованной машине, и в какой-то момент Мэри отстранилась с зазывно приоткрытыми губками, сулившими продолжение. В два-три движения она высвободилась из верхней одежки, которая упала до талии, а потом, заведя руки за спину, расстегнула лифчик и отбросила его с таким выражением лица, словно вопрошала, правильно ли она поступает.

— О, Мэри, — произнес он восхищенным шепотом. — О, как ты хороша. Не то слово.

После того как одна восхитительная грудка поместилась в его горсти, а вторая — подумать только! — у него во рту, он вспомнил бесконечные рассказы сверстников о том, что теперь самое время свободной рукой «залезть в трусы». Однако едва он приступил к этому маневру, как Мэри снова удивила его. Поелозив на сиденье, она прилегла и осторожно раздвинула ноги, облегчая ему доступ.