Читаем Дорога перемен онлайн бесплатно

Роман

Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»

2012

© Jodi Picoult, 1992

© DepositPhotos/Elena Elisseeva / Vladymyr Mogyla / Aleksandr Kurganov, обложка, 2012

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2012

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2012

ISBN 978-966-14-4190-2 (fb2)

Никакая часть данного издания не может быть

скопирована или воспроизведена в любой форме

без письменного разрешения издательства

Электронная версия создана по изданию:

Довгі роки Джейн жила в тіні свого чоловіка-океанографа. Але гучний скандал допоміг їй усвідомити, що вона багато на що здатна: на насильство, на втечу, на зраду. Одного разу вона вже намагалася піти від Олівера, і тоді це мало не коштувало життя їхній дочці. Тепер 15-річна Ребекка підтримала її, і вони разом вирушають у подорож через усю країну назустріч змінам. Олівер прагне повернути їх за всяку ціну. На них чекає випробування, яке або згуртує родину, або зруйнує її назавжди…

Пиколт Дж.

П32 Дорога перемен : роман / Джоди Пиколт ; пер. с англ. И. Паненко. — Харьков : Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга» ; Белгород : ООО «Книжный клуб “Клуб семейного досуга”», 2012. — 448 с.

ISBN 978-966-14-3444-7 (Украина)

ISBN 978-5-9910-1955-2 (Россия)

ISBN 978-0-7434-3101-9 (англ.)

Долгие годы Джейн жила в тени своего мужа-океанографа. Но громкий скандал помог ей осознать, что она способна на многое: на насилие, на побег, на измену. Однажды она уже пыталась уйти от Оливера, и тогда это чуть не стоило жизни их дочери. Теперь 15-летняя Ребекка поддержала ее, и они вместе предпринимают путешествие через всю страну навстречу переменам. Оливер хочет вернуть их любой ценой. Их ждет испытание, которое либо сплотит семью, либо разрушит ее навсегда…

УДК 821.111(73)

ББК 84.7США

Посвящается Тиму — за все, что ты мне подарил

Автор выражает благодарность большому количеству людей и организаций за предоставленную подробную информацию: Саре Дженман, библиотекарю из Аквариума в Новой Англии, Центру прибрежных исследований в Принстауне; Институту фундаментальных исследований в Линкольне; садам «Ханипот» и ферме Шелбурн в Стоу. Особую благодарность — Кейти Дэсмонд за ее неутомимую работу у копировального аппарата, моим родным, которые прочли рукопись и поддержали мои начинания, и всем людям, чьим опытом я воспользовалась при создании этой книги. И наконец, эта книга не вышла бы в свет без помощи Лауры Гросс, моего агента, которая всегда верила в меня, и Фионы Маккрей, моего редактора, чей профессионализм трудно переоценить.

В верхнем правом углу снимка виден миниатюрный самолет, причем кажется, что он летит мне прямо в лоб. Он совсем крошечный, синевато-стального цвета — длинный раздутый овал, который посредине перерезают его собственные крылья. По форме он на самом деле напоминает крест. Самолет — первое, на что обратила внимание моя мама, когда мы получили из Массачусетса эту фотографию.

— Видишь, Ребекка, — сказала она. — Это знак.

Когда мне было три с половиной года, я пережила авиакатастрофу. С тех пор мама неустанно повторяет мне, что я рождена для чего-то особого. Не могу сказать, что я разделяю ее уверенность. Я даже ничего не помню. Они с папой поссорились — все закончилось тем, что мама рыдала у мусорного контейнера, а папа снимал со стен подлинники картин и бережно укладывал их в багажник своего «Шевроле-Импала». В результате мама увезла меня к своим родителям в открытый всем ветрам желтый домик в Бостоне. Отец звонил не переставая. Грозился обратиться в ФБР, если она не отправит меня домой. И она уступила, но сказала, что сама со мной не поедет. На самом деле она выразилась так: «Прости, милая, но я не могу больше терпеть этого человека». Потом нарядила меня в вязаный костюмчик лимонного цвета и белые перчатки. Подвела к стюардессе в аэропорту, поцеловала на прощание и сказала: «Перчатки не потеряй. Они стоят кучу денег».

Я мало что помню о катастрофе. Вокруг все рушилось, самолет раскололся пополам прямо перед восьмым рядом. Единственное, что я помню, — как крепко вцепилась в эти перчатки, чтобы не потерять, как замерли люди, а я не знала, можно ли дышать.

Я мало что помню о катастрофе. Но когда я стала достаточно взрослой, мама рассказала мне, что я оказалась одной из пяти выживших. Рассказала, что мою фотографию напечатали даже на обложке «Таймс» — изображение плачущей девочки в обгоревшем желтом костюмчике с распростертыми руками. Какой-то работник сделал этот снимок фотоаппаратом «Брауни» и передал его в прессу, благодаря чему растрогал миллионы сердец в Америке. Она рассказала мне о пламени, которое достигало неба и разрывало тучи. Она призналась в том, какой мелкой показалась ей ссора с моим отцом.

Водитель грузовика сфотографировал нас в тот день, когда мы уезжали из Калифорнии. В уголке этот самолет. Мамины волосы собраны в конский хвост. Она неловко обхватывает мои плечи, крепко вцепившись пальцами мне в шею, как будто пытается удержать меня. Она улыбается. На ней одна из отцовских рубашек. Я не улыбаюсь. Я даже не смотрю в объектив.

Водителя грузовика звали Флекс. У него была рыжая борода, но не было усов. Он сказал, что самое лучшее в Небраске — это мы. Флекс делал снимок своим фотоаппаратом — мы слишком спешили и не прихватили наш. Он сказал:

— Я вас сфотографирую, а вы оставите свой адрес, и я вам вышлю снимок.

Мама ответила:

— Почему бы и нет! — и дала адрес съемной квартиры своего брата. Если бы Флекс оказался психически больным и поджег тот дом, никто бы не пострадал.

Флекс переслал нам фото через дядю Джоли. Оно пришло в потертом конверте из оберточной бумаги, который уже не один раз менял адрес получателя и был испещрен двадцатипятицентовыми марками. Он приклеил к фото записку, которую мама не дала мне прочесть.

Я рассказываю вам историю нашего путешествия потому, что только так смогу собрать все кусочки мозаики. Здесь оказались замешаны все мы — мама, папа, дядя Джоли, Сэм и даже Хадли, но у каждого своя правда. Я, например, прокручиваю все случившееся в обратном порядке. Как будто перематываю назад фильм. Не знаю, почему я все вижу именно так. Я точно знаю, что моя мама, например, все видит по-другому.

Когда мы получили снимок от Флекса, все встали вокруг кухонного стола и смотрели на него — я, мама, Джоли и Сэм. Джоли сказал, что я отлично получилась, и спросил, где мы фотографировались. Сэм покачал головой и отошел от стола.

— Там же ничего нет, — сказал он. — Ни деревца, ни каньона. Ничего.

— Там есть мы, — возразила мама.

— Но вы же не себя фотографировали, — стоял на своем Сэм. Его голос повис в углах кухни подобно тонкой фольге. — А какую-то достопримечательность. Просто ее не видно. — И с этими словами он вышел из кухни.

Мы с мамой удивленно переглянулись. Это была наша тайна. Мы обе невольно взглянули на место на шоссе справа от нас, где Калифорния становится Аризоной, — водитель грузовика сразу почувствовал, что дорожное покрытие изменилось; а остальные ничего не заметили.

Накануне своей свадьбы я проснулась ночью от собственного крика. Родители вбежали в мою комнату, обняли меня; они гладили меня по голове, поправляли волосы, успокаивали, но я продолжала кричать не переставая. Даже с закрытым ртом я продолжала издавать этот пронзительный, высокий звук — словно кричал ночной зверь.

Родители были вне себя. Мы жили в чопорном пригороде Бостона и уже перебудили всю округу. Я видела, как в соседних домах вспыхивает свет — голубой и желтый, мерцающий, как на Рождество, — и не могла понять, что же со мной происходит.

Случай был из ряда вон. Мне едва исполнилось девятнадцать лет, я была студенткой-отличницей колледжа Уэллсли[1], что в 1976 году считалось настоящим достижением.

Я собиралась сочетаться браком с мужчиной своей мечты в типичной новоанглийской церкви, обшитой белыми досками, а после должен был состояться свадебный пир — настоящий банкет с официантами в белых перчатках и черной икрой — во дворе дома моих родителей. Меня по возвращении после медового месяца уже ждала работа. Ничто не предвещало беды.

До сегодняшнего дня я не понимала, что со мной произошло. Так же загадочно, как и начался, крик внезапно прекратился, и на следующее утро я вышла замуж за Оливера Джонса, того самого Оливера Джонса, и мы должны были жить долго и счастливо.

Я единственный в городе специалист по патологии речи, а это означает, что мне приходится мотаться по разным начальным школам в предместье Сан-Диего. Сейчас, когда Ребекка уже выросла настолько, что сама может о себе позаботиться, а Оливер бóльшую часть времени в отъезде, дома мне делать нечего. Я люблю свою работу, но, естественно, это несравнимо с тем, как Оливер любит свою. Мой муж с радостью бы согласился жить в палатке из парусины на побережье Аргентины и наблюдать, как его киты поют в теплых водах.

Моя работа заключается в том, чтобы помочь детям обрести свой голос — детям, которые являются в школу немыми, шепелявыми или с расщепленным нёбом. Сначала они молча приходят в мой импровизированный кабинет по одному, шлепая кедами по полу и искоса поглядывая на грозную записывающую аппаратуру. Иногда я тоже молчу, пока ученик сам не решается нарушить неловкость и не интересуется, что он должен делать. Некоторые дети при этом прикрывают рты ладонью; я даже видела, как одна девочка заплакала: они не выносят звука собственного голоса, ненавидят ту часть себя, которая, как им сказали, отвратительна. Моя задача показать им, что есть человек, готовый слушать, что они говорят и как они это говорят.

Я рассказываю этим детям, что, когда мне было семь лет, я с присвистом произносила звук «с». В школе меня постоянно дразнили, поэтому я мало разговаривала и друзей у меня почти не было. Однажды учительница сказала, что мы будем ставить спектакль и все обязательно примут в нем участие. Я так перенервничала из-за того, что придется выступать перед публикой, что притворилась больной. Я прикидывалась, что у меня высокая температура, и нагревала градусник возле лампочки, когда мама выходила из комнаты. Мне разрешили три дня посидеть дома, но потом позвонила учительница и мама раскусила мою симуляцию. Когда я пришла в школу, учительница отозвала меня в сторонку. Она сказала, что все роли уже распределены, но для меня она приберегла особое задание — за кулисами. Я должна была отвечать за звуковые эффекты, совсем как в кино. Три недели мы с учительницей репетировали после уроков. Со временем я поняла, что из-за своей шепелявости могу стать пожарной машиной, птицей, мышкой, пчелой и многими другими. Когда пришел день спектакля, на меня надели черное платье и дали микрофон. Остальные ученики играли только одну роль, но я озвучивала несколько животных и машин. Мой отец так мною гордился — единственный раз в жизни он сказал мне об этом.

Эту историю я рассказываю на вечеринках, которые дают коллеги мужа из Центра прибрежных исследований и которые мы с Оливером вынуждены посещать. Мы общаемся с людьми, которые распределяют гранты. Мы представляемся как доктор и доктор Джонс, хотя я пока еще не защитила диссертацию. Мы незаметно ускользаем, когда гости садятся за основное блюдо, бежим к машине и смеемся над расшитыми блестками платьями и смокингами приглашенных. В салоне машины я прижимаюсь к сидящему за рулем Оливеру, и он рассказывает мне истории, которые я уже слышала миллион раз, — о том времени, когда китов можно было увидеть в любом океане.

Несмотря на это, есть в Оливере какая-то изюминка. Вы понимаете, о чем я говорю: он первый мужчина, от которого у меня по-настоящему захватило дух. И он до сих пор не устает меня изумлять. Он единственный человек, с которым, как мне кажется, мне уютно жить под одной крышей, иметь семью, ребенка. Одна его улыбка — и пятнадцати лет как не бывало. Несмотря на непохожесть, мы с Оливером — единое целое.

В школе, куда я приезжаю по вторникам, мой кабинет — каморка вахтера. Где-то после обеда в дверь стучится секретарь школы и сообщает, что мне звонит доктор Джонс. Это поистине сюрприз. На этой неделе Оливер дома, сводит воедино результаты исследований, но у него обычно нет ни времени, ни желания звонить мне. Он никогда не спрашивает, в какую из школ я сегодня направляюсь.

— Передайте ему, что я занимаюсь, — отвечаю я и жму кнопку на магнитофоне. Кабинет наполняют гласные звуки: «АААААЕЕЕЕЕИИИИИ». Я слишком хорошо знаю Оливера, чтобы попадаться на его удочку. «ОООООУУУУУ. О, Ю, О, Ю».

Оливер — знаменитость. О нем мало кто слышал, когда мы познакомились, но сегодня он один из ведущих исследователей китов и их поведения. Он сделал открытия, которые перевернули научный мир. Он настолько знаменит, что люди фотографируют наш почтовый ящик, как будто хотят сказать: «Я был рядом с домом, где живет доктор Джонс». Самые важные исследования Оливера посвящены песням китов. Оказывается, каждая стая китов поет одни и те же песни — Оливеру удалось это записать! — и эти песни переходят из поколения в поколение. Я не очень-то разбираюсь в его работе, но отчасти в этом виноват и сам Оливер: он перестал рассказывать мне о мыслях, которые зреют у него в голове, а я часто забываю спросить.

Естественно, карьера у Оливера на первом месте. Мы переехали в Калифорнию, чтобы он смог занять пост в Центре прибрежных исследований в Сан-Диего, и тут он понял, что его настоящей страстью являются горбатые киты Восточного побережья. Как только мы приехали в Сан-Диего, мне тут же захотелось отсюда уехать, но о своих мыслях я Оливеру не сказала. Я же обещала быть вместе в печали и в радости. Оливеру пришлось улететь назад в Бостон, а я осталась с ребенком на руках в городе, где всегда лето и даже не пахнет снегом.

Я не отвечаю на его телефонный звонок.

Больше со мной подобные фокусы не пройдут. И точка.

Одно дело, когда мне отводится роль второй скрипки, и совсем другое — видеть, как это же происходит с Ребеккой. В четырнадцать лет она обладает способностью посмотреть на свою жизнь со стороны — способностью, которая начисто отсутствует у меня в мои тридцать пять, — и я не верю, что от увиденного она в восторге. Когда Оливер дома, что случается крайне редко, он больше времени проводит в своем кабинете, чем с собственной семьей. Его не интересует ничего, что не связано с его морями. Одно дело наши с ним отношения — у нас есть прошлое; я сама виновата, что первая в него влюбилась. Но Ребекка не станет принимать его поведение как должное только потому, что он ее отец. Ребекка надеется.