Читаем Похищение онлайн бесплатно

Как всегда, эту книгу я написала не сама. Первым делом мне бы хотелось поблагодарить сержанта Дженис Мэллаберн из полиции округа Мэрикопа. Это не человек, а генератор постоянного тока! Она, наверное, даже не понимала, во что ввязывается, когда согласилась помочь мне после нашего знакомства в тюрьме на Мэдисон-стрит. Она была первой (и последней) наставницей, назвавшей меня Пончиковой Маньячкой. Спасибо другим моим помощникам из различных ветвей правовой системы: Крису и Кики Китинг, Аллегре Любрано, Кевину Бэггзу (и Джин Арнетт), Дэвиду Бэшу, Джену Стернику, следователю Клэр Демэр, начальнику полиции Нику Джакконе и капитану Фрэнку Морану. В честь судьи Дженнифер Собел я бы хотела провозгласить троекратное «ура»: она лично сопровождала меня в тюрьме, где я провела целый день с единственной целью — чтобы по возвращении люди поверили в мои небылицы. Нью-гэмпширский патрульный Джеймс Стейнмец и его собаки Мэгги и Грета, а также патрульный штата Род-Айленд Мэтт Зарелла из первых рук предоставили мне доказательства незаменимости поисковых собак. Выражаю благодарность врачам-психиатрам и другим медикам, дававшим мне советы относительно скорпионов, трахеотомии, гистерэктомии и подавленных воспоминаний. Перечислю их поименно: Дуг Фаген, Джен Айнер, Ральф Кэхали, Дэвид Туб, Роланд Иви и Джим Умлас. За оперативную, как всегда, расшифровку благодарю Синди Фолленсби. Джефф Гастингс, Джоанна Мэпсон, Стив Олспрах — спасибо, что позволили мне вероломно обокрасть ваши жизни. Джейн Пиколт — спасибо за то, что остаешься лучшей первой читательницей. За искреннюю веру в мой талант я бы хотела поблагодарить Кэролин Рейди, Джудит Керр, Сару Брэнхэм, Кэрен Мендер и всех сотрудников издательства «Атрия», от восторга перед которыми у меня голова идет кругом. А непреклонную Камиллу МакДаффи я благодарю за напоминания, как я талантлива, — некоторые еще в этом нуждаются. За пятнадцатую годовщину и многое другое я говорю «спасибо» Лоре Гросс. Эмили Бестлер — спасибо за поддержку. А Кайлу, Джейку, Саманте и Тиму — спасибо просто за то, что вы есть.

Впервые я исчезла, когда мне было шесть лет.

Отец готовил фокус для ежегодного рождественского праздника в доме престарелых, а его помощница — секретарша с настоящим золотым зубом и накладными ресницами, похожими на пауков, — заболела гриппом. Я уже приготовилась было вымаливать роль, когда он сам попросил меня сделать ему одолжение.

Как я уже сказала, мне было шесть лет, и я еще верила, что папа действительно умеет вытаскивать монетки у меня из уха, действительно находит букет цветов в складках халата миссис Клебан и делает так, чтобы вставные зубы мистера ван Луена исчезли. Он постоянно разыгрывал эти фокусы перед старичками, приходившими сыграть в бинго, позаниматься аэробикой или посмотреть черно-белые фильмы с потрескивающим, как пламя, саундтреком. Я знала, что некоторые атрибуты фальшивые — к примеру, его завитые кверху усы или монетка с двумя «орлами», — но была на сто процентов уверена, что своей волшебной палочкой он действительно отправляет меня в какую-то промежуточную зону, где я дожидаюсь сигнала к возвращению.

В тот вечер жильцы трех центров помощи, расположенных в нашем городе, невзирая на мороз и пургу, приехали на автобусе в дом престарелых. Рассевшись полукругом, они наблюдали за отцом, пока я мялась за кулисами. Когда он объявил мой выход («Неподражаемая Корделия!»), я появилась на сцене в расшитом блестками леопардовом костюме, обычно лежавшем без дела в сундуке.

Я многому научилась в тот вечер. Я узнала, что помощницам фокусников приходится встречаться с обманом лицом к лицу. Узнала, что быть невидимой — значит скрутиться в три погибели и позволить черной занавеске накрыть тебя целиком. Узнала, что люди не могут раствориться в воздухе, а если вы кого-то не можете найти, то просто ищете не там, где нужно. И кто-то ответствен за ложную указку.

В этом мире невозможно существовать, не роняя частичек себя. Мы можем прокладывать бетонные дороги из распечатанных балансов наших кредитных карточек, календарей наших встреч и данных нами обещаний. А можем оставлять микроскопические улики, наподобие отпечатков пальцев, улики невидимые, если не знать, где их искать. Но даже в отсутствие того и другого всегда есть запах. Мы живем в облаке, что движется вместе с нами, пока мы проверяем электронную почту, бегаем по утрам или подвозим друзей на машине. Мы постоянно сорим клетками нашей кожи, по сорок тысяч в минуту, и клетки эти взлетают, гонимые потоками воздуха у наших ног и под подбородками.

Сегодня я бегу следом за Гретой. Когда мы достигаем густых зарослей у подножия горы, Грета ускоряет бег. Я чуть ли не по пояс в грязной жиже и талом снегу, а моей ищейке все нипочем. При такой отвратительной погоде двигаться, конечно, тяжело, но эта же погода помогла нам напасть на след.

Офицер, прибывший из полицейского управления города Кэрролл, округ Нью-Гэмпшир, заметно отстал. Ему достаточно одного взгляда на территорию, которую прочесывает Грета, чтобы скептически покачать головой: «Даже и не думайте. Четырехлетнему ребенку ни за что не пробраться сюда по такой слякоти».

И скорее всего, он прав. Сейчас, когда земля остывает в лучах заходящего солнца, воздух спускается с холмов, а это значит, что даже если девочка прошла дальше по равнине, Грета учуяла запах в том месте, где он пропадает. «Грета не согласна с вами», — говорю я.

В нашем деле нельзя позволять себе роскошь недоверия к партнеру. Природа отдала под обоняние половину поверхности собачьего носа и один квадратный дюйм моего. Поэтому если Грета уверяет, что Холли Гардинер ушла с игровой площадки детского сада «Стикс энд Стоунз» и вскарабкалась на вершину горы Десепшн, то я должна полезть туда и найти ребенка.

Грета дергает конец пятнадцатифутового поводка и мчится во весь опор, преодолевая разом несколько сотен футов. Красивая у меня собака: черная «шапочка» на голове, коричневое бархатное «пальтишко», немного нескладное тело девушки, пришедшей на дискотеку и наблюдающей за танцорами с трибуны. Она обегает гладкий голый камень и поднимает глаза на меня. При этом складки ее вытянутой морды становятся еще глубже. Запахи сольются воедино, как зыбь на воде от брошенного камня. На этом месте девочка остановилась передохнуть.

— Ищи! — командую я.

Грета мечется по сторонам, выискивая запах, и снова бежит вперед. Я бросаюсь следом. Вздрагиваю я лишь однажды — когда ветка хлещет меня по лицу, вскрывая порез над левым глазом. Сквозь сплетение лозы мы прорываемся на узкую тропинку, которая ведет к прогалине.

Девочка сидит там на влажной земле, крепко обхватив колени руками. Как это всегда бывает, ее лицо на миг становится лицом Софи, и мне приходится сдерживать себя, чтобы не заключить ее в объятия: это напугало бы ребенка до смерти. Грета подпрыгивает, указывая, что это — тот самый человек, чей запах, въевшийся в шапку из овечьей шерсти, ей поручили искать в яслях в шести милях отсюда.

Девочка изумленно моргает, постепенно, как улитка, выбираясь из панциря страха.

— Ты, должно быть, Холли, — говорю я, присаживаясь на корточки рядом с ней. Сбрасываю куртку, пропитанную теплом моего тела, и накидываю ей на худенькие плечи. — Меня зовут Делия. — Я свистом подзываю собаку. — А это Грета, познакомься.

Я снимаю с животного рабочую сбрую. Грета так усердно машет хвостом, что все ее тело превращается в метроном. Когда девочка протягивает руку, чтобы погладить собаку, я окидываю ее внимательным взглядом.

— Ты не ранена?

Она мотает головкой и смотрит на порез у меня над глазом.

— Это вы ранены.

В этот момент на поляну, задыхаясь, выбегает наконец-то полицейский из Кэрролла.

— Черт побери! — восклицает он. — Вы ее таки нашли!

А я всегда нахожу то, что искала. Однако работать продолжаю вовсе не ради успеха. И дело не в притоке адреналина, и даже не в возможности счастливого конца. Дело в том, что, если разобраться, ищу я всегда себя.

За воссоединением матери и дочки я наблюдаю издалека. Наблюдаю, как Холли буквально тает в материнских объятиях, как чувство облегченья навек соединяет их, словно сварка — два металлических предмета. Даже если бы она принадлежала к другой расе или нарядилась цыганкой, я бы все равно узнала ее в толпе: эта женщина опустошена, она — лишь часть целого.

Я не могу представить, что может быть хуже, чем потерять Софи. Когда ты беременна, то думаешь лишь о том, как бы скорее вернуть себе свое тело в безграничное пользование. И только после родов осознаешь, что большая часть тебя теперь находится снаружи, подверженная множеству опасностей, способная исчезнуть без твоего ведома. Поэтому остаток жизни ты проводишь в попытках удержать ее рядом, чтобы ты могла утешить ее в любой момент. В этом-то и странность материнства: пока не родишь, не поймешь, как же тебе не хватало ребенка.

И неважно, кого мы с Гретой ищем: старого человека или молодого, мужчину или женщину, — ведь для кого-то этот человек значит столько же, сколько для меня значит Софи.

Я знаю, что отчасти моя привязанность к дочери объясняется нехваткой материнской ласки. Моя мама умерла, когда мне было три года. Примерно в возрасте Софи я слышала, как отец говорит нечто вроде: «Я потерял жену в автокатастрофе». И я никак не могла понять: если ты знаешь, где она, то почему не можешь найти? Мне понадобилась целая вечность, чтобы понять: нельзя потерять то, что не было тебе дорого; нельзя скучать по тому, что тебе безразлично. Но я была еще слишком маленькой, чтобы накопить достаточно воспоминаний о матери. Долгое время я помнила лишь запах, и смеси ванильных и яблочных ароматов порой хватало, чтобы вернуть ее, как будто она стоит в двух шагах от меня. Однако со временем исчез и запах. А без этой подсказки даже Грета никого не найдет.

Не вставая с места, Грета тычется мордой мне в лоб, и я вспоминаю, что у меня течет кровь. Если придется накладывать швы, отец, наверное, разразится очередной тирадой о том, что мне надо подыскать себе не такое опасное занятие, — стать, к примеру, наемной убийцей или возглавить отряд террористов-смертников.

Кто-то протягивает мне марлевую повязку, я прикладываю ее к порезу над бровью. Подняв глаза, я вижу Фица. Это мой лучший друг, а по совместительству репортер самой многотиражной газеты штата.

— Как он выглядел? — спрашивает он.

— На меня напало дерево.

— Правда? А я всегда думал, что они только облетают, но не кусают.

Фицвильям МакМюррей вырос в доме по соседству, с другой стороны жил Эрик Тэлкотт. Отец прозвал нас сиамскими тройняшками. У нас за плечами долгая история совместных приключений: среди прочего, мы высушивали солью личинок на асфальте, сбрасывали наполненные водой воздушные шарики со школьной крыши и однажды даже похитили кошку учителя физкультуры. В детстве мы составляли неразлучный триумвират, а повзрослев, остались на удивление близки. На свадьбе Фиц будет исполнять двойную роль: свидетеля с моей стороны и со стороны Эрика.

Под таким углом Фиц казался гигантом. Шесть футов четыре дюйма роста, а сверху — рыжая копна, отчего кажется, будто у него загорелись волосы.

— Мне нужны какие-нибудь твои высказывания для статьи, — говорит он.

Я всегда знала, что жизнь Фица будет связана с писательством, только видела его скорее поэтом или прозаиком. Словами он играл, как другие дети играют камушками и веточками, возводя языковые каркасы, которые нам оставалось лишь украшать собственным воображением.

— Так придумай что-нибудь, — предлагаю я.

Он смеется.

— Я вообще-то работаю в «Газете Нью-Гэмпшира», а не в «Нью-Йорк Таймс».

— Простите…

Мы оба оборачиваемся на женский голос. Мать Холли Гардинер не сводит с меня глаз. Я понимаю, что в ее голове сейчас роится слишком много слов и выбрать нужные очень нелегко.

— Спасибо, — наконец произносит она. — Большое вам спасибо.

— Благодарите Грету, — отвечаю я. — Это она постаралась.

Женщина с трудом сдерживает слезы. Эмоции обрушились на нее, как стена ливня. Прежде чем вернуться к спасателям, в руки которых передана Холли, она успевает легко сжать мою кисть. Это знак понимания между двумя матерями.

В детстве я, случалось, жутко скучала по маме. Когда на праздничный школьный концерт ко всем ребятам приходили оба родителя. Когда у меня начались первые месячные и мы с папой сидели на краешке ванны и вместе читали инструкцию на пачке тампонов. Когда я впервые поцеловала Эрика и почувствовала, что готова выпрыгнуть из собственного тела.

Или, к примеру, сейчас.

Фиц обнимает меня.

— Ты ничего не потеряла, — ласково говорит он. — Большинство родителей, вместе взятые, не сравнятся с твоим отцом.

— Я знаю, — отвечаю я, однако не свожу глаз с Холли Гардинер и ее мамы, которые возвращаются к машине, взявшись за руки. Они напоминают мне два драгоценных камня на тонкой нитке, которая в любой момент может порваться.