Читаем Казус Лемгюйса онлайн бесплатно

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— У меня проблема.

Лемгюйс ободряюще улыбнулся.

— Я попробую ее решить. Присаживайтесь.

— Спасибо.

Женщина присела на край широкого кожаного кресла. Лемгюйс наклонился ей навстречу, положив подбородок на сплетенные пальцы рук.

— Я вас слушаю.

Женщина кивнула.

— Простите, дайте мне несколько секунд.

Она закрыла глаза, то ли собираясь с силами, то ли подбирая правильные слова. У Лемгюйса появилось время окинуть ее взглядом. Красивая, оценил он.

На вид женщине было около тридцати лет. На пальце желтело кольцо — замужем. Женщина была высокая, стройная, черты лица тонкие, но без тех признаков болезненной красоты, за которыми следует вырождение фамилии. Подбородок небольшой, острый, скулы высокие, губы — крупные, «призывно сложенные» для поцелуев. Глаз, понятно, Лемгюйс сейчас не видел, но определил, что кожа под веками потемнела и набрякла складками. О чем это говорило? О бессоннице? О страданиях? О тяжелом жизненном периоде? Делать выводы было еще рано.

Темное плотное пальто женщина расстегнула при входе в кабинет. Под ним обнаружились светлая кофта и серая твидовая юбка, спускающаяся ниже колен. Шею украшало лазуритовое ожерелье. Лемгюйс оценил стиль. Не дорого, но со вкусом. Приятное сочетание цветов. Светлое под темное, как некая сложная, оболоченная структура личности.

Неприятности с мужем? Вдова?

— Простите.

Женщина открыла глаза, и они у нее оказались серые. Глаза, юбка и кофта — получался целый ансамбль.

— Да-да, я слушаю.

Лемгюйс качнулся, всем своим натренированным лицом показывая, что готов внимать, понимать и идти на помощь. Локоть скрипнул по столешнице.

— Понимаете, — женщина натянуто улыбнулась и легко двумя пальцами закрутила воздух у виска, — я себя не помню.

— Интересно, — сказал Лемгюйс.

Под рукой у него появилась маленькая кожаная книжечка, в которой он привык делать пометки. Он раскрыл ее на пустой странице, не отрывая взгляда от клиентки. Щелкнула, досылая стержень, головка шариковой ручки.

— Вы же специалист? — спросила женщина.

— Разумеется, — сказал Лемгюйс.

— Просто не все мне верят.

— Верить — моя профессия.

Лемгюйс быстро чиркнул в блокноте: «Неув. Сомн.». Женщина выдохнула, собираясь продолжить, но Лемгюйс остановил ее вскинутым вверх указательным пальцем.

— Простите, — сказал он. — Наше знакомство все же лучше начать традиционно. Я — Оливер Лемгюйс, доктор психологии, психотерапевт с двадцатилетним стажем. Выпускник когда-то Мичиганского университета.

Привстав, Лемгюйс подал ладонь. Рукопожатие у женщины вышло мимолетным, прикосновения пальцев он почти не ощутил. Напугана? Уже жалеет о визите?

— Что ж, — он опустился обратно в кресло, — теперь вы.

— Я?

— Да.

— Я совсем не уверена…

— Во мне? — шутливо оскорбился Лемгюйс.

У женщины это вызвало лишь дрожь в уголке губы.

— В своем имени, господин Лемгюйс.

В книжке добавилась строчка: «Амнез.?».

— И все же нам надо с чего-то начать, — сказал Лемгюйс. — Иначе мы с вами будем все время топтаться на месте. Вы же не призрак. Скажите мне, как вас зовут, даже если вам кажется, что это имя не ваше.

Женщина мотнула головой.

— Нет, это имя мое! — сказала она. — Но… Я вам все объясню.

Над переносицей у нее показалась и растаяла складка. Лемгюйс терпеливо ожидал.

— Меня зовут Вероника Ларр, — произнесла наконец женщина. — Мне тридцать два года. Полтора месяца назад у меня убили собаку.

— Так, — кивнул Лемгюйс.

«Вероника Ларр» — написал он выше прежних пометок. А ниже, под «Амнез.?», добавил: «Убили собаку». Когда молчание затянулось, Лемгюйс поднял глаза от записей.

— Это все? — спросил он.

— Больше я ничего не помню.

— Хм.

Лемгюйс отклонился в кресле. Интересный случай. Убитая собака как спусковой крючок для амнезии?

— Кажется, вы замужем, — заметил он.

Женщина, проследив за его взглядом, долго смотрела на кольцо на пальце.

— Да, у меня есть муж, — сказала она.

Лемгюйс, наблюдающий за ее лицом, готов был поклясться, что до его вопроса женщина по имени Вероника Ларр понятия не имела о наличии у нее замужества.

— Вы знаете, как его зовут?

— Кого?

— Вашего мужа.

— Нет. — Вероника на мгновение зажмурилась. — Может быть, Виктор. Или Стэнли. Мы, кажется, не очень близки. А пса звали Тритон. Он был сеттер. Белый, пятнистый. Настоящий англичанин.

Сеттер. Лемгюйс поставил в блокноте многоточие.

— А свой домашний адрес вы помните? — спросил он.

Последовал неуверенный кивок.

— На Хиллбридж…

— А дом?

— Дом на Хиллбридж, два этажа, восемь комнат.

— Номер дома…

— Я не помню.

Лемгюйс удивился.

— Но вы там живете? Или не живете?

— Живу. Я визуально… Я могу показать.

— Хм. Хорошо. А работа? Вы кем работаете?

Женщина опустила голову.

— Да, я работаю.

Лемгюйс придвинулся.

— Где вы работаете?

— Я не уверена, — едва расслышал он тихий голос. — Возможно, в отеле. Наверное. Или в какой-то фирме.

— То есть, не помните.

— Нет.

«Розыгрыш?» — написал в книжке Лемгюйс.

— Простите, Вероника, — сказал он, подбирая слова, — поправьте меня, если я не прав, но вы не помните, где живете, кем работаете и не совсем уверены в том, что у вас есть муж. Что-то вы помните отрывочно или э-э… визуально. Хорошо. В смысле, не очень хорошо, но мы просто возьмем это за отправную точку. Тогда у меня вопрос: в чем из вашего прошлого у вас нет сомнений?

— Я…

Женщина коротким движением пальцев смахнула слезу, набрякшую в уголке глаза.

— Воды? — предложил Лемгюйс.

— Не стоит.

— Салфетку?

Лемгюйс подвинул к краю стола упаковку влажных салфеток. Вероника выдернула оттуда белый бумажный лоскут и скомкала его в кулаке.

— Я совершенно точно уверена, что у меня убили пса, — произнесла она твердо. — Это самое… самое яркое…

— Как его убили? — спросил Лемгюйс.

— Ножом.

— То есть, пес подпустил убийцу так близко? Это был знакомый псу человек?

— Вы не знали Тритона. Он был самый дружелюбный пес на всем свете. Он радовался любому незнакомцу.

— То есть, доверить ему свой бумажник было нельзя.

Вероника издала горловой звук.

— Нет, нет, Тритон понятия не имел о том, чтобы охранять территорию или сторожить вещи.

Лемгюйс пометил: «Уб. соб. Шок?».

— Значит, убийцу его вы не знаете?

Вероника качнула головой.

— Нет. Он был в маске. Такой темной, с вырезами для глаз. Но я чуть не поймала его. Я погналась за ним! Он выскочил со двора моего дома, и я преследовала его три квартала. Я кричала, что он убийца, но никто не рискнул его остановить. Потом он перескочил через забор, а я уже не смогла.

— И именно это вы помните лучше всего?

— Да. Как будто это было полчаса назад.

— А причина убийства? Вы можете что-нибудь предположить? Ваш пес слишком громко лаял? Или это было какое-то послание вам?

Женщина задумалась.

— Знаете, — сказала она, — часто подростку, чтобы стать своим в компании, необходимо пройти испытание. Мне кажется, здесь было что-то подобное. Кому-то сказали: «Убей пса, и мы тебя примем», и он убил.

— Значит, это был подросток? — уточнил Лемгюйс.

— Скорее всего. Подросток или худой мужчина.

— Убийство собаки — это все равно убийство. Тем более, такое жестокое, ножом. Вы вызывали полицию?

— Возможно.

— То есть, этого вы уже не помните.

Женщина прижала ладонь к лицу.

— Простите.

— Не извиняйтесь. Что вы помните после убийства пса? Что вы помните так же ярко, как его убийство?

Женщина повернула голову, глядя на закрытое жалюзи окно. Вечерний свет едва сочился сквозь матерчатые рейки.

— Что я помню? — повторила он за Лемгюйсом.

— Да, — кивнул тот.

— Я помню, как похоронила его.

— И все?

Женщина посмотрела на Лемгюйса.

— Послушайте меня, пожалуйста, и поверьте, — сказала она. Ее рука дернулась, будто Вероника хотела поймать собеседника за запястье, чтобы сжать, усиливая эффект слов. — Моя жизнь… Мне кажется, что моя жизнь вся заключена в этом убийстве. Все, что было до него, я совершенно не помню. Не помню. Все, что случилось после, это уже не жизнь, потому что я и сама задаю себе те же вопросы, что вы задавали мне сейчас. Меня словно не существовало до убийства. Куда-то пропали тридцать лет, понимаете? Родители, детство, школа. Но не это самое страшное. Самое страшное, что и после убийства я словно не существую. Хожу на работу, не представляя, куда, чем-то занимаюсь, не запоминая, чем, наверное, ем и сплю. Я ведь не могу не есть и не спать? Я, скорее всего, испытываю какие-то радости и огорчения. Но все это не задерживается в моей голове, не оставляет даже смутного следа. Понимаете? Все словно сосредоточилось на одном событии, которое, похоже, есть мои начало и конец.

Лемгюйс прищурился.

— Вы не находите это странным?

— Нахожу, — отозвалась женщина. — Нахожу. И не понимаю, что со мной случилось после… после убийства Тритона.

— Вы любили пса?

— Очень.

— Сколько ему было лет?

Вероника улыбнулась примитивности придуманной Лемгюйсом проверки.

— Четыре года три месяца.

— Хорошо.

Лемгюйс написал: «Тритон» и несколько раз подчеркнул слово. Картина психического феномена сложилась в его голове.

— Знаете, что я думаю? — сказал он, несколько раз щелкнув головкой ручки. — Я думаю, что все дело в том шоке, который вы получили, увидев мертвого пса. Насколько я могу судить, вы до сих пор находитесь в этом шоковом состоянии. Вы, по сути, все еще переживаете его гибель. Ваш мозг, ваши ощущения полностью сконцентрированы на том временном отрезке, в котором произошла его смерть. Он словно затмил все остальное, в том числе, похоже, вытеснил из… как бы это… из оперативного пользования вашу память.

— Думаете, я сама?..

— Нет-нет, не вы сами. Не сознательно. Ваш мозг воспользовался одним из способов психологической защиты. Человек, видите ли, Вероника, существо до конца не познанное, возможно, непознаваемое, и в нем, как в механизме, если хотите, как в роботе, есть контуры встроенной защиты. Иногда они не срабатывают, иногда срабатывают после предпринятых усилий, а иногда срабатывают сами по себе, автоматически. Сигнал, щелчок внутреннего реле — и вы уже ничего не помните.

Женщина нахмурилась.

— Но как, как моя память связана с Тритоном?

Ей шло это строгое, бледное лицо с распахнутыми глазами и чуть приоткрытым ртом.

— Возможно, ваше подсознание посчитало, что только таким образом вы справитесь со стрессовой ситуацией, — сказал Лемгюйс. — Возможно, для того, чтобы ее преодолеть, вам оказалась необходима концентрация такого рода, когда все, что не связано со смертью Тритона напрямую, игнорируется, считается маловажным и даже ничтожным.

— И поэтому я не помню, что замужем?

Лемгюйс пожал плечами.

— Где, кстати, ваш муж, Виктор или как его… Стэнли?

— Не знаю! — в голосе женщины прозвучали нотки раздражения. Рука стиснула салфетку. — Вы думаете, я пришла бы к вам, если могла справиться с этим сама?

Лемгюйс посмотрел в блокнот.

— Нет, не думаю, — сказал он. — Знаете, что? Раз уж ваше подсознание воспринимает, опять же предположительно, убийство пса как некую критическую ситуацию, то я вижу возможность преодолеть выстроенный им барьер в том, чтобы смягчить отношение к ней. Понимаете? Вы должны перестать видеть в этом трагедию.

В глазах женщины Лемгюйс разобрал сомнение.

— Вы сами-то понимаете, что советуете? — спросила она.

Казалось, еще мгновение — и салфетка полетит ему в лицо.

— Понимаю, — кивнул Лемгюйс. — Но чтобы вспомнить свою жизнь, вам придется… Знаете, вам придется даже не смягчить, а, пожалуй, и вовсе забыть этот эпизод.

— Как?

— Не вспоминайте о нем. Не думайте. Сразу переключайте внимание на какие-нибудь бытовые вещи, мелочи, окружающий мир.

Женщина вздохнула.

— Вы все же не совсем…

— Простите, Вероника, — Лемгюйс бросил взгляд на часы над дверью, — наш бесплатный сеанс окончен. Вы можете прийти ко мне завтра… Вы же не забудете обо мне за ночь? И мы с вами продолжим работать над проблемой.

Женщина поднялась из кресла. Лицо ее украсила кривая усмешка.

— И сколько вы берете?

— Пятьдесят долларов, — быстро сказал Лемгюйс.

Раньше он назначал цену в семьдесят пять долларов, но ни одного клиента такой размер платы за терапию не привлек.

— У меня есть восемнадцать, — сказала женщина, достав из кармана пальто три мятые купюры по пять долларов, две однодолларовые и горсть мелочи.

— Идет, — согласился Лемгюйс.

— Учтите, я не помню, откуда они у меня.

— Не страшно.

Лемгюйс убрал упаковку салфеток, и женщина перевернула кулак с деньгами над освободившимся местом. Покатился, упал на плохо чищенный ковер десятицентовик. Вероника, присев, подняла его прежде, чем Лемгюйс заверил ее, что поднимет сам.

— Значит, до завтра? — спросил он, старательно обтекая взглядом купюры.

Женщина взялась за дверную ручку.

— Да, я надеюсь.

— Если что, мы попробуем гипноз, — сказал Лемгюйс. — Я постараюсь извлечь из вашей памяти события, которые э-э… разбавят эпизод с Тритоном. Я умею работать с гипнозом.

Он вытянул из ящика стола серебряные часы на цепочке.

— Хорошо, — кивнула Вероника.

Дверь стукнула, скрывая клиентку в коридоре. Прозвучали и стихли шаги. Лемгюйс подождал несколько секунд, потом сгреб деньги.

Через пять минут, набросив куртку, он спустился на первый этаж и в крохотном магазинчике, хозяин которого уже думал закрываться, купил бутылку вина и упаковку пончиков. Поднявшись к себе в кабинет, Лемгюйс запер дверь, погасив свет, перешел в маленькую смежную комнату, где раньше (лет пять, шесть назад?) сидела секретарша, закрыл жалюзи на узком окне и включил радио.

Скинув ботинки, с пончиками в одной руке и бутылкой вина в другой он опустился на расстеленный прямо на полу тонкий матрас, накрытый темно-серым одеялом. Собственно, да, он почти год уже обитал в комнатушке рядом с кабинетом, потому что жена посчитала, что какое-то время им лучше пожить отдельно друг от друга. У нее был сложный период. Он согласился с этим. И было чертовски благородно с его стороны не напоминать о себе месяц за месяцем. Да, сложно, но благородно.

И он стал реже мыться.

Освободившись от пиджака, Лемгюйс понюхал рубашку в подмышке. Определенно, не самый заманчивый запах. Он расстегнул рубашку, снял и сложил на стуле брюки, оставшись в темных трусах с кантиком из алых сердечек.

По радио начиналась передача Тима Уолбрука, который предложил своим слушателям поделиться загадочными и необъяснимыми случаями, что с ними произошли.

— Я — Тим Уолбрук, я жду ваших звонков. Пока же расскажу историю, в эпицентре которой оказался я сам. Ни одно слово неправды не сорвется с моих уст, обещаю. Погодите, для настроения я вам сейчас включу подходящую музыку.

Лемгюйс, настроившийся слушать, обнаружил, что вино запечатано и со вздохом по собственному скудоумию поднялся к поставленной в угол тумбе. Там он нашел штопор и пыльный стакан. И то, и то годилось. Под тревожные раскаты цимбал и тонкие крики скрипок Лемгюйс вернулся на одеяло, вывернул из бутылки пробку и, стараясь попадать в такт музыке, в несколько приемов наполнил стакан.

Радио щелкнуло, и скрипки прекратили нагнетать атмосферу. Лемгюйс чуть-чуть отпил и вскрыл упаковку с пончиками.