Читаем Карьеристы онлайн бесплатно

Выскочив из вагона, Викторас Домантас взглянул на круглые вокзальные часы. Ровно семь. Он приехал вовремя и Новый год сможет встретить со своими — в уютной квартире, с милой женой и вихрастым сынишкой. И на него словно теплом пахнуло, хотя холодный ветер нес по асфальту мелкий снег.

Домантас зажал под мышкой желтую кожаную папку и чуть ли не бегом заторопился к автобусу.

Ему казалось, что автобус ползет невыносимо медленно. Он то и дело поглядывал в заиндевевшее окно. Мимо проплывали бледные огни уличных фонарей, магазинных витрин. Только теперь сообразил он, что забыл купить новогодние подарки. Впрочем, так ли уж они необходимы, эти подарки? Разве не знают жена и сын, как он их любит! Его остановка. Он сошел и энергично зашагал в гору.

Шел быстро, широко размахивая свободной рукой, и думал о том, какой он все-таки счастливый. Правда, нет у него ни состояния, ни высокого положения, зато все, что он имеет, о чем думает, как-то ровно, удачно разместилось в нем, подходит ему, срослось с ним. Служба, пожалуй, могла быть и получше… С этими постоянными командировками отвыкаешь от дома. Но деятельность его приносит пользу стране, а это уже кое-что! Трудиться на благо отечества — его идеал. И, в конце концов, все еще впереди.

А вот и дом.

Снимая пальто, он услышал доносившийся из кухни голос жены:

— Альгирдук, папа приехал!

И тут же в прихожую вбежал двухлетний мальчуган, а за ним и мать.

— Обними папу, скажи, что любишь его, — радостно говорила молодая красивая женщина.

Малыш потянулся к отцу, тот наклонился, и сынишка повис у него на шее. Викторас присел на корточки.

— А теперь спроси папу, какой подарок он тебе привез. Ведь скоро Новый год.

— Ничего… Совсем как-то… Как бы это сказать… — виновато бормотал Домантас.

— Вечно ты забываешь.

Его глаза заблестели. Порывистым движением поднял он мальчика на руки.

— Я очень торопился к вам… — сказал он, глядя то на него, то на жену.

Она улыбнулась:

— Ладно, побудьте одни. Мне надо кое-что приготовить.

Где-то вдали бухнуло несколько глухих выстрелов. Покрытое морозными узорами окно дрожью отозвалось на размеренный звон колоколов. Новый год!

Домантене подсела поближе к мужу, положила ему руку на плечо.

— Чего же пожелать тебе в новом году, милый? Впрочем, я уже давно знаю, чего: пусть тебя назначат директором департамента! Да-да! Директором. Вот! — И она крепко поцеловала его. Потом отстранилась, с улыбкой заглянула ему в глаза и раздумчиво проговорила: — Займешь директорский пост — придет и все остальное. Согласен? Вот чего я тебе желаю, родной.

— А я тебе желаю… В общем, чтобы тебе всегда, всегда было хорошо со мной, с Альгирдукасом…

— Я и так счастлива с вами.

— Правда?.. Вот видишь, разве плохо, что мы отмечаем Новый год дома? А ты хотела…

— Да, с вами мне очень хорошо, — согласилась Зина, перебирая пряди черных волос. — Но когда ты станешь директором, появится много знакомых, придется встречаться с известными людьми…

— С чего это ты вдруг взяла, что меня в этом году непременно назначат директором? — рассмеялся Домантас.

— Предчувствие, милый, предчувствие! Потому и говорю… Ведь это очень важно… Неужели ты не похож на директора? — И она залюбовалась мужем, долго смотрела в его темные, всегда немного задумчивые глаза, разглядывала худощавое бледное лицо, мягкие полные губы. Сжав ладонями щеки Виктораса, Зина всем телом прильнула к нему. — Не знаю, что со мной иногда творится… Ты очень любишь меня, милый?

— Очень, Зинут, очень…

Он отвел от лица ее ладони и, не выпуская рук Зины из своих, глядел на нее нежно и серьезно.

— Давай поговорим, — попросила она. — Ты всегда как-то далек от меня. И мы почти никогда не разговариваем по-настоящему, ну как друзья, что ли… Вечно ты чем-то занят, озабочен.

— Ничего подобного, Зинут, я очень люблю тебя! Что ты выдумываешь?

— Я знаю, ты хороший. Просто иногда размечтаешься — так, кажется, и полетела бы куда-то… И хочется быть самой счастливой! Хочу, чтобы у нас был собственный дом, свой автомобиль, хочу принимать гостей. И вот теперь Новый год… Это что-то торжественное. Мне кажется, наше будущее может вдруг засверкать, проясниться. Стоит только очень-очень захотеть… — Она отняла у него руки, взяла бокал вина. — Выпьем за тебя! Почему ты молчишь?

— За наше счастье!

— За твою карьеру!

Он громко рассмеялся:

— Глупышка! Неужели моя карьера так важна?

— Важна, Виктутис, важна. Вот увидишь! У меня предчувствие… И планы уже есть. Ну да ладно… Как там Альгирдукас? Спит? Пойдем поцелуем его.

Они склонились у кроватки сына.

В эту новогоднюю ночь Домантас долго не мог уснуть. Он не умел говорить о своих чувствах, однако переживал все глубоко. Несколько задушевных слов, сказанных женой, взволновали его, заставили задуматься.

Неужели Зина считает его холодным, бесчувственным? Ведь это же не так! Он всегда думает о ней, об Альгирдукасе, об их счастье, о счастье своей семьи. Она и раньше не раз упрекала его: мол, недостаточно привязан он к ней и сыну, невнимателен, плохо о них заботится. Но как же можно любить крепче, как можно заботиться больше? Он не умеет говорить об этом, но его бесконечно согревает душевное тепло, которое исходит от нее и от их мальчика!

Конечно, Зина не возражала бы, зарабатывай он побольше… Это обеспечило бы им больший комфорт, но он не желает, просто не может прокладывать себе путь к успеху локтями. Кроме того, доходы их и так растут, семья живет все лучше, удобнее, светлее. Он уверен, что и впредь им не доведется бедствовать. А может, они обретут и полный достаток. Давно ли он был просто мелким чиновником? А сейчас — делопроизводитель партийного центра! И его партия — христианские демократы[1] — у власти. И получил он это место без особых усилий: руководство кадемов поняло, что он способный, серьезный человек, добросовестно выполняющий свои обязанности. Вот и назначили.

Мысли Домантаса незаметно обратились в прошлое.

Его судьба могла стать подобной судьбе тысяч и тысяч сыновей небогатых крестьян. Ведь у отца лишь немногим больше десяти гектаров земли, и сыну с рождения было уготовано пахать свой клин в низине да грызть черный хлеб. И только то обстоятельство, что хутор их стоял в трех километрах от уездного городка, направило жизнь Виктораса по иному руслу. Ему удалось окончить гимназию, не вводя семью в непосильные расходы. Конечно, платить за учение отцу было нелегко, однако не пришлось снимать для сына комнату в городе.

Учился он хорошо, но никаких льгот не имел. Между тем дети помещиков и царских чиновников, обеспеченные куда лучше его, пользовались всевозможными привилегиями. Уже тогда эта несправедливость разжигала его патриотические чувства, заставляла протестовать, и он включился в политическую деятельность, за что иногда приходилось и расплачиваться.

После войны отцу стало полегче. Увеличились доходы, и он смог снять сыну комнату в городе. Это время помнилось очень ярко. Поселился он в доме госпожи Бутаутене. Здесь довелось ему пережить немало светлых минут. Тут пришла к нему и первая любовь.

Учился он тогда в седьмом классе, а дочь хозяйки Юлия — только в пятом. Но ей уже было девятнадцать, как и ему. Она много читала, сочиняла стихи и смотрела на мир темными печальными глазами. Назвать ее красавицей было трудно. И о достоинствах ее поэтических опытов он не взялся бы судить, но одно из ее стихотворений было напечатано в местной газете с посвящением «В. Д.». Там шла речь о некоем темноволосом юноше, похитившем ее сердце… И он тоже был влюблен в нее. Так живы до сих пор в памяти и та весна, и та сосновая рощица, и то туманное воскресное утро, и сама Юлия Бутаутайте…

Домантас улыбнулся столь несерьезным мыслям, но продолжал вспоминать дальше. Гимназия позади. Он приехал в Каунас, поступил на службу в министерство. Некоторое время они с Юлией еще переписывались, но вскоре он познакомился с Зеноной Медикшайте. Зенона, или, как он называл ее, Зина, единственная балованная дочь начальника железнодорожной станции, приехала в Каунас учиться музыке. Она была так хороша собой, что он влюбился с первого взгляда. Сначала любовь его оставалась неразделенной. Он писал девушке нежнейшие письма, просил ее руки, но она лишь кокетничала с ним. Однако внезапно произошла перемена. Зина уехала к родителям и из дому написала, что согласна выйти за него. Через неделю сыграли свадьбу.

После замужества она еще некоторое время брала частные уроки фортепьяно, но когда появился Альгирдукас, вынуждена была от них отказаться.

Домантас улыбнулся и нежно посмотрел на спящую рядом жену. Да, он счастлив с ней…

Хотя, если честно признаться, его идеалы совершенно чужды ей. Она даже и не стремится понять, чем он живет, каковы его убеждения. Это, конечно, серьезный минус. Но зато можно похвалить Зину за оптимизм: за умение радоваться жизни, за веру в светлое будущее их семьи.

Оклад, который получал Домантас в министерстве, был более чем скромным, им частенько приходилось туго; можно сказать, нужда все время стояла у дверей. Но ее любовь делала эту нужду легкой и нестрашной. Зина не уставала повторять: «Это временно, только временно, дорогой, любимый… Вот познакомлюсь я с нужными людьми, и все изменится».

Один дальний родственник Зеноны, директор департамента и деятель кадемовской партии, к которой принадлежал и Викторас, поддержал его кандидатуру на должность делопроизводителя партийного центра. Жалованье Домантаса сразу увеличилось вдвое, они смогли снять приличную квартиру, купили мебель. Зина с большим вкусом свила гнездышко, и жизнь семьи потекла по новому руслу…

Однако достигнутое не удовлетворяло жену. В ее голове зрели куда более грандиозные замыслы. Каждый день возникало что-нибудь новенькое. То необходимо приобрести японскую вазу, то пригласить кое-кого на чай, то познакомиться с тем или иным влиятельным семейством… А он любит тихую и спокойную жизнь. Наконец, нельзя забывать и о том, что доходы их не безграничны…

Но Зина стала капризной и требовательной. Иногда он просто перестает понимать ее. Например, однажды она заявила: «Как делопроизводитель центра правящей партии ты мог бы найти превосходные источники дополнительных доходов!» Это каких же доходов? Ну уж нет…

И все-таки жена у него славная и добрая. Бывает, конечно, вырвется у нее резкое словцо, но через минутку она уже ластится к мужу и нежностями своими заглаживает обиду.

Может быть, он и в самом деле недостаточно заботится о семье? — вдруг спросил себя Домантас. Впрочем, что же еще должен он делать? Не пьянствует, не сорит деньгами. Вероятно, кое-кто и изыскивает «дополнительные доходы», но доходы эти частенько требуют сделок с собственной совестью. А он на это не пойдет. Случалось, и ему предлагали комиссионные за посредничество, но он всегда с возмущением отвергал такие предложения. Нет, следует кончить университет, получить более серьезную, постоянную работу. Тогда можно приносить больше пользы своей стране, больше и зарабатывать. Но служить и одновременно учиться — трудно. Он так завален работой, ему так много приходится разъезжать по делам партии, что вот уже второй семестр он не только ни одного экзамена не сдал, но даже ни единого зачета не получил.

И все-таки следует трудиться на благо отечества, пусть страдает учеба! Он не особенно переживает из-за этого. Что поделаешь! Все равно его труд будет оценен. Он доверяет тем людям, которые стоят во главе, верит в светлое будущее своей страны…

И Викторас Домантас в первую ночь нового года уснул со светлыми мыслями.

Благотворительный бал — самое крупное событие сезона для каунасских дам. Щеголихам не часто представлялась возможность демонстрировать свои иногда чуть ли не в Париже шитые туалеты. Театр, редкие приемы в разных министерствах — вот, пожалуй, и все. Повседневная жизнь каунасского «общества» не давала развернуться.

Лишь благотворительный бал являлся таким праздником, где можно было и на людей посмотреть, и себя показать, поэтому на подготовку к нему не жалели ни денег, ни труда, ни нервов.

Как-то, вернувшись из города, Домантас сказал жене, что господин Алексас Мурза приглашает их на этот бал, что он заблаговременно заказал столик. Это известие взволновало Домантене. Господин Мурза был одним из самых влиятельных кадемов, известный политик, делец и красавец. Все каунасские львицы были от него без ума.

— Ну, милый, — заговорила раскрасневшаяся Домантене, — в старом платье я туда не пойду. Дай-ка мне по крайней мере еще сотни две литов. По крайней мере две…

— Ничего себе! — покачал головой муж, не понимая, серьезно или в шутку потребовала жена этакую сумму.

А Домантене начала ластиться к нему. Обняла, погладила его небритую щеку, обольстительно улыбнулась и вкрадчиво заворковала:

— Ведь не могу же я, Виктутис, выглядеть хуже других! Пойми! Как я буду чувствовать себя? На нас люди будут смотреть. Разве ты не знаешь, как популярен и могуществен господин Мурза? Здесь, в Каунасе, есть одна портниха из Парижа… — Домантене минутку помолчала. Потом, словно ее осенила счастливая мысль, обрадованно воскликнула: — Знаешь что?! Это и для тебя удобный случай… ну как бы это сказать?! Тебе и самому следовало бы кое о чем побеспокоиться… Ты же знаешь, как много может сделать этот Мурза!..

Домантас улыбнулся, поцеловал жену в растрепанную головку и, уходя, безнадежно махнул рукой. Однако вечером, за чаем, пообещал достать двести литов.

Целую неделю готовилась Домантене к балу. Бегала по магазинам, много раз наведывалась к портнихе, стояла в очереди к парикмахеру… Теперь Альгирдукас весь день оставался на попечении служанки, лишь по утрам видел он маму.

В субботу вечером, призвав на помощь служанку и затворившись в спальне, Домантене наряжалась к балу. Муж, выдворенный в столовую, присматривал за Альгирдукасом и время от времени отвечал на вопросы, замечания и оправдания жены, доносившиеся к нему сквозь закрытую дверь.

Наконец, после двухчасовых трудов, дверь распахнулась, и на пороге появилась ослепительная женщина:

— Ну, Виктутис, теперь гляди!

Домантене и впрямь была изумительна. Платье из белого шелка, сшитое по последней моде, с глубокими вырезами на спине и по бокам, белые атласные туфельки, на запястье не виданный браслет из золота и белого металла. Черные как смоль локоны эффектно контрастируют с беломраморной шеей, а темные большие глаза, глядящие из-под густых длинных ресниц, светятся счастьем и великой гордостью красивой женщины. Любой мужчина, умеющий ценить прекрасное, был бы восхищен, однако Домантас, окинув жену с головы до ног безучастным взглядом, подошел ближе и покачал головой:

— Гм, ну и ну! Не слишком ли обнаженно?