Читаем Капитан Соколин онлайн бесплатно
Невысокая трава аэродрома была еще мокрой от росы, а люди в синих комбинезонах уже суетились у ангара.
Сегодняшнее утро было необычным в жизни комдива. Вчера обком предложил ему сделать доклад в районе, на массовом рабочем собрании, посвященном МЮДу.
— Нашли комсомольца!.. — усмехнулся Кондратов.
В этом районе находился завод, на котором он работал в юности. Кондратов не был на заводе много лет. Ему вспомнились луга на скрещении двух рек, березовая роща (разрослась, верно, и березки повыросли), старые приятели, с которыми играл в городки, кидал тяжелые чугунные чушки в мартен и прятал оружие под сушильной печью; и он согласился…
И вот он идет по зеленому росистому полю. Маленький самолет вздрагивает на траве в ожидании взлета. Невысокий лётчик, в черном, каком-то необычном шлеме с блестящими большими очками, стоит у самолета.
Издали летчик кажется совсем юным.
Кондратов несколько недоверчиво всматривается в его веселое, улыбающееся лицо.
— Здравия желаю, товарищ командир! Доброе утро.
«Ну и ну! Да ведь это девушка. Ей не больше двадцати лет. А шлем-то у нее из берета сделан. Красивее так, что ли? Да, пожалуй, красивее…»
Он дружелюбно оглядывает ее худощавую, стройную фигурку, пожимает ее маленькую руку и весела говорит:
— Летим, значит, товарищ начальник… Как вас звать-величать прикажете?
— Лейтенант Галина Сташенко, — отвечает она и, увидев его улыбку, смущается.
Ревет пропеллер. И вот уже нет земли под колесами. И ангары детскими домиками проплывают под самолетом.
Когда Галя была маленькая, отец не раз брал ее с собой вниз, под землю.
Может быть, именно там, в темных, безрадостных штольнях, и родилась у нее смелая мечта подняться в воздух.
И еще одно сокровенное желание было у Галины: на своем будущем самолете Галя мечтала поднять отца высоко-высоко в воздух и там, в просторе, заглянуть ему в глаза…
Но отец не дожил до этого дня. Телеграмму о его смерти Галя получила накануне своего первого самостоятельного вылета.
…Комдив Кондратов смотрит вниз на мелькающие под ними поселки, луга, перелески, на землю, по которой он шагал в дни своей юности.
Вот этой девушки, которая ведет самолет, тогда и на свете не было.
И все же он чувствует себя совсем молодым и весело, по-мальчишески смеется.
Они летят над заводом. Вот они, родные цехи, где он вырос, где огрубели его детские руки, где он узнал первые победы и поражения.
Старый, задымленный завод сверху выглядит величественно. Красные полотнища развеваются на высоких трубах. Даже паровой гудок басит сегодня торжественнее, и облако пара медленно вздымается навстречу самолету.
Галина делает три виража над заводом и плавно садится на луг.
Со всех сторон люди бегут к самолету. Кондратов выскакивает из кабины, снимает очки и оглядывается.
Его уже окружили. Он стоит растерянный, взволнованный, кого-то обнимает, пожимает десятки рук. Дубов… Павел Дубов. Вот он какой стал… Директор. Кондратов узнает старый друзей. Рядом с собой комдив видит высокого седого старика. Старик чисто выбрит. Только в глубоких морщинах сухого лица — несмываемая копоть, выдающая углекопов и литейщиков.
Он вынимает из кармана покоробленный кожаный футляр и протягивает его комдиву.
— Вот, — говорит он, и голос его дрожит, — вот, Ондрей, восемнадцать лет берег. Тебя ждал. Все думал: приедет Ондрюша завод навестить — не забудет Никиту Пенькова. Тогда отдам. Возьми, Ондрюша.
Андрей раскрывает футляр, вынимает синее стекло в деревянной оправе (на рукоятке вырезаны кривые буквы «А» и «К» с завитушками на конце). Он подносит стекло к глазам — и весь луг, и седые усы Никиты Пенькова, и лица комсомольцев, и Галя Сташенко становятся загадочными и призрачными. Синие блики ложатся на луг, и самое солнце кажется фантастическим шаром.
Двадцать пять лет назад Кондратов впервые взял в руки это стекло. Никита Пеньков поднял перед ним завалочное окно мартена, нестерпимый жар опалил его лицо, и он увидел, как бурлит и клокочет в печи фиолетовая лава.
Андрей опускает стекло, и мир опять становится реальным, и опять — яркая зелень огромного луга и белые усы Никиты Пенькова.
…Он делает доклад… Он говорит о прошлом, о березовой роще и голубом небе, о Никите Пенькове, о Паше Дубове и о старой дружбе.
Еще он говорят о молодости, о Галине Сташенко…
— А слыхал ты что-нибудь подобное, Никита Иваныч? Слушай внимательней, старый сталевар! Сегодня она, вот эта худенькая девушка в берете, командир воздушного корабля, поднимет тебя высоко над землею, и ты увидишь впервые за шестьдесят лет сверху, с неба, свой старый завод…
…Сильно завидовали заводские девчата Галине Сташенко! А ребята не спускали с нее глаз. Они вертелись у самолета и мешали заводить машину. Галя боялась, что будут продавлены крылья, помят хвост, разбиты приборы.
— Товарищ комдив, — улучив минутку, шепнула она Кондратову. — машина в опасности. SOS!..
…Первым летел Никита Пеньков.
Галина уверенно вела машину. Она видела в зеркальце торжественное лицо Пенькова, и ей казалось, что это не Никита Пеньков, а старый шахтер Степан Сташенко сидит сзади в кабине и его, своего отца, она поднимает над землей.
…Песня возникает в предвечернем воздухе. Солнце наполовину уже скрылось за горизонтом, и гребни облаков едва-едва пламенеет.
Хорошо, откинувшись на спинку сиденья, полузакрыть глаза и думать о прошедшем дне!
В кармане лежит синее стекло в старом футляре — подарок Никиты Пеньком. Каким орлом глядел сталевар на товарищей, вылезая из самолета! И как смутил он молодого летчика, обняв и поцеловав при всем честном народе.
А Галя смотрит вперед — туда, где разгорается последней вспышкой огромный солнечный костер.
Она тихо поет какую-то свою, не слышную Кондратову песню.
Эту песню любил петь Степан Сташенко, сидя над ее кроватью и проводя своей жесткой рукой по нежным льняным волосам дочери:
…Как жаль, что кончается этот день! Наверное, она никогда больше не встретит комдива Кондратова, думает Галя.
Вот уже аэродром. И самолет, мягко приземлившись, быстро катится по траве.
А вечер такой молодой и ласковый… Домой?.. Разве можно идти домой в такой вечер! Саша? Соколин? Эта мысль возникает и исчезает мгновенно.
…Пока Кондратов вызывал машину, Галя пошла переодеться.
Он не узнал ее, когда она вернулась. Где же он, героический водитель воздушных кораблей, на которого с такой завистью смотрели комсомолки Ордынского завода?
Перед ним — худенькая девушка в синем костюме и красной кокетливой шапочке.
Она несколько смущена удивлением, написанный на лице комдива. Она растерянно улыбается ему и вдруг, осмелев, берет под руку.
Кондратов смотрит искоса на ее нежный профиль. Он вспоминает, как она рванула самолет вниз к реке и как ловко выровняла его. Вот эта самая девушка в синем жакетике и белой аккуратной блузке с галстуком. Он дружески пожимает ее руку. И они мчатся через весь город.
Он отпускает машину, и они входят в парк. Черт возьми, как давно он не был здесь!
Кондратов с любопытством смотрит по сторонам. Красноармейцы, проходящие мимо, подтягиваются. Некоторые приветствуют его.
Галя водит его по всем закоулкам парка. Они уже выиграли в тире коробку конфет (давно так не боялся комдив промахнуться!). Они созерцали свои уродливые изображения в комнате смехе, смотрели какую-то историческую панораму.
Вдруг гигантские качели вырастают перед ними. Качели — это любимая Галина детская забава. Она нерешительно смотрит на Кондратова. Может, это неудобно… комдив, и вдруг — качели. Но ей очень хочется покачаться. И ни в каком уставе не запрещено комдиву качаться на качелях.
Он, посмеиваясь, влезает и лодку. И они сначала медленно раскачиваются, а потом стремительно взлетают вверх, точно выходят из бреющего полета. Захватывает дух. Свистит ветер. Соседние лодки давно отстали от них.
А они взлетают и взлетают.
…А ну, держись, товарищ, летчик, держись!.. Азартное чувство овладевает им. Лодка со скрежетом вздымается вверх. Вот-вот она вырвется из креплений. Вот-вот перевернется в воздухе. Мальчишки толпой собрались под качелями и восхищенно следят за их лодкой. Администратор тревожно и укоризненно качает головой. Два ромба… Кто бы мог подумать…
Парк стремительно проносится под ними. Все огни сливаются в сплошное разноцветное море.
Он улыбается ей. Он что-то кричит… Может быть, это важное, самое важное. Это обязательно надо услышать. Но ветер перехватывает на пути его слова, уносит далеко в ночь, и нет никакой возможности поймать их и задержать их стремительный полет.
— Сми-ирно!.. Товарищ капитан, за дежурного дневальный по третьей роте красноармеец Гордеев.
Красноармейцев в помещения роты почти нет. Они на химических занятиях. Только повредивший ногу Аврущенко пишет в углу письмо да мирно спит сменившийся дневальный.
Гордеев мог только представиться капитану, не отдавая никаких команд. Но так оно выходит торжественнее. И потом Гордеев хочет как-то выразить свое особое уважение командиру батальона.
Все в батальоне знают, что Гордеев — подшефный напитана. Почему капитан Соколин из всего батальона отметил наименее дисциплинированного бойца, неизвестно никому. Командир роты старший лейтенант Меньшиков считает это даже несколько предосудительным.
С первого же дня прихода в роту Гордеев «отличился». Он отказался вечером сложить одежду по-уставному и нагрубил отделкому Дроздюку. Да и к лейтенанту он не испытывает должного уважения. Не будь капитала Соколина, пришлось бы уже Гордееву отведать губы[1]. Но странное дело: после первого же разговора с Гордеевым командир батальона почувствовал к нему необъяснимую симпатию. Он часто вызывает его к себе, да и у Меньшикова, что ни день, справляется о его успехах.
Красноармеец Гордеев — из беспризорных. В колонии, где он жил последние два года до армии, Гордеев работал хлебопеком.
Говорят, что в ранней юности своей беспризорничал и Соколин. Но об этом точно никто не знает.
Командир батальона крепко пожимает руку дежурному. Гордеев смотрит на него немного виновато. Соколин сразу замечает это. Опять, видно, набедокурил.
Капитан вспоминает, как однажды в выходной день он пришел в третью роту. В роте, как и сейчас, никого не было. Часть красноармейцев была отпущена в город. Другие слушали концерт в полковой клубе.
У стола примостился Гордеев. Перед ним на столе лежала разобранная винтовка. Гимнастерка его была залита маслом и щелочью. Он задумчиво перетирал масленой тряпкой затвор и напевал вполголоса:
Капитан Соколин остановился на пороге.
Гордеев, думая, что он один, пел все громче и громче:
Комбат подошел совсем близко. Сколько раз он сам пел эту песню в степях, над рекою, над Доном!
Красноармеец испуганно вскочил. Затвор рассыпался. Гордеев изумленно посмотрел на капитана: ему не верилось, что это командир батальона поет далекую, малоизвестную песню донских беспризорников.
…Из канцелярии доносится голос старшего лейтенанта Меньшикова. Капитан проходит туда. Сегодня на душе у него неспокойно. Он даже не может понять причины. Перелет совеем пустяковый. Сколько раз Галя улетала в более сложные экспедиции…
— Товарищ капитан, разрешите доложить, — говорит Меньшиков — красноармеец Гордеев просит разрешения отбыть в десятидневный отпуск. Цель сообщить отказывается. Отпуск я запретил.
— Правильно, — говорит комбат. — Зачем докладываете?
— Товарищ капитан, у красноармейца Гордеева наблюдается неподчинение приказаниям. Я вынужден применить дисциплинарное взыскание.
Ничего не ответив лейтенанту, комбат идет к пирамиде.
— Товарищ Гордеев, — говорит он дневальному, — осмотрим оружие…
Он молча вынимает затворы и глядит каналы стволов на свет. Гордеев так же молча записывает его замечания. Оружие меньшиковской роты не нравится комбату. Пыль, чересчур густая смазка, а кое-где сыпь ржавчины.
Капитан Соколин хмурится.
Только одна винтовка безукоризненна. Канал ствола блестит. Ни пылинки в нарезах. Винтовку чистили с любовью.
— Чья? — спрашивает он Гордеева.
Гордеев смущается. И Соколин понимает, что это его винтовка.
— Зачем вы просите отпуск? — спрашивает комбат.
Гордеев мнется. Улыбка гаснет на его широком лице.
— Нужно, товарищ капитан.
— Зачем?
— Не могу сказать.
— Вы забываете, что вы в армии, товарищ Гордеев.
— Не пустите?
— Товарищ, Гордеев, вы забываете, как нужно говорить с капитаном.
— Товарищ капитан!..
— Отставить разговоры!
Гордеев зло смотрит на капитана.
Комбат уходит в канцелярию. (…Кажется, ветер усиливается. Хорошо, если они уже долетели).
У Меньшикова вид победителя. Убедился, мол. Ничего с этим Гордеевым нельзя сделать.
Соколин смотрит я окно. Осенний ветер срывает оранжевые листья с деревьев и устилает ими поле перед бараком.
— Товарищ командир роты, — резко поворачивается Соколин от окна, — оружие у вас в беспорядке. Мало следите. Указываю вам.
«Подлинная тайна великих полководцев заключается, в соединении смелости с осторожностью. Мы находили его у Александра, когда он, прежде чем приступить к походу в глубь Персии, обеспечивал сперва свой тыл завоеванием Тира и Египта и значительно усиливал свою армию. Мы обнаруживали его у Цезаря, который сначала разбил армию без полководца, а затем уже обратился против полководца без армии. Мы обнаружили его у Наполеона…»
Соколин отодвинул книгу и задумался. Работы немецкого военного историка Ганса Дельбрюка привлекали его своей лаконичностью, ясностью и конкретностью.
Готовясь к поступлению в Военную академию, Соколин долгими вечерами и ночами поглощал страницы истории военного искусства. Они увлекали его. Было интересно сейчас, через столетие, изучать карту Аустерлицкого сражения и, словно разыгрывая напечатанную в газете шахматную партию, следить за ходами Бонапарта.
Иногда, изучив обстановку, он закрывал книгу и пытался сам решить задачу. Он двигал вперед корпуса и армии и радовался, когда тот или иной ход его совпадал с ходом Наполеона.
Самое трудное заключалось не в этом. Самое трудное было в сочетании теории и практики. Руководить вместо маршала Сульта корпусом на полях исторических карт оказывалось легче, чем вести в бой собственный батальон на поле тактических учений.
