Читаем Каника онлайн бесплатно

Каника

Александр Темной

Жители небольшого городка Артемьевска, что находится в средней полосе России, были безумно счастливы, когда узнали, что в их городе в здании старого клуба открылся музей. Этой новости особенно обрадовались домохозяйки, ведь кроме телевидения и кинотеатра «Экран», в котором крутили только старые фильмы, развлечений не было. Были в Артемьевске ещё два бара – «У Ахмеда» и «Ранчо», принадлежащих братьям Джафаровым. В этих барах местные мужики пропадали с утра до вечера и оставляли в них все свои непосильным трудом заработанные деньги. За это Женщины Артемьевска бары люто ненавидели бары братьев Джафаровых, и каждая вторая мечтала сжечь эти «блеваловки-рыгаловки» до тла.

– Наконец-то, – говорили между собой женщины Артемьевска, узнав об открытии музея. – Хоть что-то новенькое у нас появилось. И до нас докатилась цивилизация.

Открытие музея многие связывали с надеждами на светлое будущее. Многие полагали, что музей – лишь начало, первая ступень на пути к лучшей жизни. Когда-нибудь Артемьевск из захолустного городишки превратится в большой город, вторую культурную столицу России.

В день открытия музея было людно. Посмотреть на открытие пришли почти все горожане. Приковыляла даже Анфиса Федоровна, которой было уже сто четыре года. Там было всё: и оркестр, и ковровые дорожки, и милиция, которую в Артемьевске днем с огнем не сыщешь, даже если кого-то убили. Приехали на открытие музея даже «телевизионщики» и снимали это мероприятия на видеокамеры. Был там и мэр города – Константин Грязькин, которого в народе называли «пузо». Или от жары, которая стояла в тот день, или из-за важности момента мэр сильно потел, постоянно вытирал опухшее от пьянства лицо носовым платком. Многим тогда почему-то показалось, что Грязькин плачет.

Грязькин тогда пробормотал что-то в микрофон. Никто его не расслышал из-за того, что микрофон сильно «фонил». После того, как мэр сел в служебный «Мерседес», Отец Дмитрий прочитал молитву и помахал кадилом.

Потом выступали: директор музея и почетные жители города. Почетных жителей было всего двое – отец мэра, Степан Грязькин и Николай Кузьмич – бывший директор местного радиозавода, который за несколько лет до указанных событий обанкротился.

В последнюю очередь на трибуну поднялся местный олигарх Ежов Игорь Иванович. Все знали, что Ёжик (как его называли в Артемьевске) – ворюга, по которому тюрьма плачет, но многие были удивлены, когда узнали, что Ежов – египтолог, что он так любит свой город, что даже готов пожертвовать ему безвозмездно свою коллекцию, привезенную из Египта. Многих это слегка ошарашило. Люди в толпе недоуменно смотрели друг на друга. В их глазах застыл немой вопрос: как такое возможно?

Ещё больше все удивились, когда узнали, что стоимость входного билета будет составлять пятьсот рублей. Пенсионерам – четыреста рублей. По артемьевским меркам это были немалые деньги. Даже за четыреста рублей любой житель города мог пить водку до посинения в баре «У Ахмеда». А в «Ранчо» за четыреста рублей можно было выпить бутылку водки и снять проститутку – местную «звезду» Машку.

Ежик ещё немного поговорил о культуре, пообещал, что всё будет хорошо. Когда он закончил, а люди развели в стороны ладони, чтобы начать аплодировать, подул сильный ветер. Красивая вывеска с надписью «Музей», сделанная из пластика, украшенная множеством лампочек, оторвалась от козырька двухэтажного здания и рухнула на Ежова, пригвоздив его к земле. Телохранитель олигарха быстро откинул в сторону вывеску, помог Ежову встать на ноги и проводил его до черного джипа.

Ёжик почти не пострадал, если не считать порванного пиджака. Но жители Артемьевска восприняли падение вывески, как дурной знак. Тем не менее, многие захотели посетить музей в день его открытия и не пожалели пятисот рублей ради такого случая. В основном, это были молодые люди со своими девушками. Старики идти в музей наотрез отказались.

– Да пошли они в жопу со своим музеем! – носилось над толпой.

Те же, кто отважились пойти в музей в тот день, смело перешагивали через упавшую вывеску и проходили внутрь. На стене у входа висело объявление: «Музею требуются два ночных сторожа. Зарплата высокая. Телефон…»

Директора музея – Василий Васильевича Коровкина – обступили со всех сторон горожане. Одни возмущались ценой на билеты, другие просили взять их на работу. Тех, кого не устраивала цена на билеты, Коровкин вежливо перенаправил к мэру, который к тому времени уже пил коньяк в сауне с состоятельными друзьями и гладил по коленке восемнадцатилетнюю любовницу. Окинув взглядом желающих поработать сторожами, Василий Васильевич ткнул пальцем в сторону двух пенсионеров.

– Вас я возьму. Остальные могут быть свободны.

Коровкин выбрал тех пенсионеров, которые выглядели, по его мнению, приличнее остальных. Одним из этих пенсионеров был Никита Иванович Глумов – артемьевский пьяница, который выглядел более-менее свежо потому, что уже три дня не пил, так как жена забрала у нег всю пенсию, а точнее – то, что осталось от пенсии, пока он спал пьяным сном, видя во сне казино и полуголых девиц.

Так как супруга изымала пенсию у Никиты Ивановича регулярно, ему нужна была работа, чтобы оставались хоть какие-то деньги на пропой. Устроившись на работу в музей, он полагал не только решить финансовый вопрос, но и приобщиться к культуре. К тому же, он часто страдал бессонницей, а алкоголь очень часто помогал ему заснуть. Так что, работа сторожем была как раз для него. К тому же, от дома до музея можно было дойти пешком минут за десять.

Устроившись на работу, Никита Иванович понял, что вытянул свой счастливый билет, который он уже не вытягивал много-много лет. Найти работу в Артемьевске в его возрасте было чем-то из раздела фантастики.

Первый месяц работы Глумов приходил на работу, будучи кристально трезвым, в сером костюме со значком на груди «Слава КПСС!»

Значок закрывал дырку, прожженную папиросой.

Через две недели работы Никита Иванович уже знал наперечет все экспонаты музея: археологические находки, относящиеся к разным эпохам России, выставленные на первом этаже и египетские экспонаты, выставленные на втором этаже. На первом этаже экспонатов было больше, но Глумова почему-то привлекал второй этаж. Кроме черепков, домашней утвари, украшений, статуэток и каноп, в конце зала стоял открытый саркофаг, в котором лежала мумия молодой женщины. На груди той женщины были бусы из разноцветных камней. Саркофаг стоял на подставке внутри куба из бронированного стекла. Надпись на табличке гласила: «Каника, наложница фараона Рахотепа».

– Каника, – как заклинание повторял про себя Глумов, стоя у саркофага.

Было в высушенных временем чертах этой женщины одновременно и что-то притягательное, и что-то пугающее. Сколько бы Никита Иванович ни обходил музей, он всегда возвращался к ней, к Канике. Она словно звала его, притягивала. Глумов мог часами неподвижно стоять у саркофага, разглядывая её. Иногда ему даже казалось, что Каника живая. Она чувствует, что он рядом и смотрит на неё. Лицезрение наложницы фараона заканчивалось примерно одинаково: Глумов начинал чувствовать слабость во всем теле, усталость. Тогда он спускался на первый этаж, ложился на раскладушку и спал до утра сном, крепости которого мог бы позавидовать любой юноша.

Во снах, которые Никита Иванович видел только на работе, он оказывался в Египте. Глумов видел огромные пирамиды, дворцы фараонов, величественные статуи и цветущие сады. Он будто парил над всем этим, свободно перемещаясь по всему Египту. Он чувствовал теплый ветер, обдувающий его тело, слышал язык, на котором говорили фараоны. В конце каждого сна он видел Канику. Только это была не та высохшая мумия, которая лежала в музее. Это была красивая женщина лет двадцати пяти, от которой пахло благовониями, на которой было одето красивое платье, украшенное золотом и жемчугом. Каника всегда приветливо махала рукой Глумову. Он махал ей рукой в ответ. На этом сон всегда заканчивался. Никита Иванович просыпался с чувством глубокого недовольства. Ему всегда не хотелось просыпаться. Он мог бы спать ещё и ещё, лишь бы ещё хоть на миг остаться в том, пусть даже иллюзорном, но таком приятном мире.

В реальном мире Никиту Ивановича ждала старуха-жена, вечно чем-то недовольная. В реальности у него был старый дом, который вот-вот развалится. Был у него и придурок-сын, который нигде не работал, но как-то умудрился набрать в банках столько кредитов, что за них даже внуки не смогут расплатиться.

От этой реальности Глумова всегда воротило. Ему было противно и тоскливо от неё, от ощущения безысходности. Поэтому Глумов топил тоску и безысходность в спиртном. К тому же, у него была работа, и были деньги, которые можно было пропить, чтобы хоть ненадолго уйти от пугающей реальности.

Уйти от реальности Никите Ивановичу, как правило, помогали его друзья – такие же пенсионеры, которым здоровье ещё позволяло «бухать». Им-то Глумов и рассказывал про Египет. Он пересказывал им свои сны, а они всегда над ним смеялись, полагая, что Иваныч тихо сходит с ума. Да, он сходил с ума, но не больше, чем любой другой человек, живущий в этом сумасшедшем мире.

Глумов пил, но на работу старался приходить трезвым. Правда, однажды, на следующий день после получки, Никита Иванович переборщил с алкоголем и не смог дойти до работы. Он упал в кусты, не дойдя до музея метров сто. Там его и нашел его сын Петька, которому на тот момент было уже сорок лет, а у него не было ни жены, ни детей, ни работы.

– Ты где так нажрался, батя? – спросил Петька, поднимая с земли Никиту Ивановича, отряхивая его одежду.

– Я… Я рассказывал этим старым пердунам про Египет, – ответил Никита Иванович. – Помоги мне добраться до музея.

– Ты что, батя? – Лоб Петьки прорезала глубокая горизонтальная морщина. – Ты же уже ни петь, ни свистеть не можешь. Пойдем-ка я тебя домой отведу.

– Нет! – стал упираться Глумов. – Я должен идти на работу. Там меня ждет моя…

– Мумия? – Петька загоготал. – Да ей пофиг, кто её охраняет. Хочешь, я вместо тебя подежурю?

– А ты справишься? – Никита Иванович смерил сына мутным взглядом. – Дело-то такое… Серьезное!

– Да я уже сто раз к тебе по ночам приходил, справлюсь. Пошли домой!

– Может, не надо! Там эта… Мать твоя – Машка! Будет опять меня пилить…

– Да нет там её, батя! – Петька взял Никиту Ивановича под локоть. – Уехала она к тёте Марине. Завтра вечером только приедет.

– Тогда я – домой, а ты – в музей. И только попробуй там что-нибудь испортить! Я тебе…

Глумов споткнулся и чуть не упал. Петька заржал ещё громче.

По дороге к дому Никита Иванович спотыкался, падал, но не переставал инструктировать насчет работы в музее своего перезрелого отпрыска.

– Ну, ты меня понял? – еще раз спросил Никита Иванович сына, лежа дома на кровати.

– Понял-понял! – ответил Петька, накрывая отца одеялом. – Сделаем в лучшем виде.

Придя в музей, Петька первым делом открыл бутылку пива, которую купил по дороге в ларьке и сделал пару глотков. Громко рыгнув, он зашел в комнату охраны, плюхнулся в подавленное кресло и мельком глянул на монитор, на котором мерцали одни и те же картинки: первый этаж музея, второй этаж, коридоры, выставочные витрины. В нижнем прямоугольнике на мониторе мелькнула чья-то тень, и погас свет. Тут же в маленьком окошке напротив стола появилось сморщенное лицо уборщицы – тёти Зины.

– Петька, а ты что тут делаешь?

– Я? – От неожиданности Петр подпрыгнул на стуле.

– Ну, не я же,– тетя Зина улыбнулась беззубой улыбкой.

– Я тут батю подменяю, – ответил Петр, шумно выдохнув воздух из легких. – Приболел он.

– Понятно, – старушка стянула с головы цветастый платок, вытерла им лицо. – А Василий Васильевич знает, что Иваныч заболел?

– Конечно, знает, – соврал Петька, пряча пивную бутылку под стол. – Всё обговорено.

– Ну, тогда держи ключи, – тётя Зина кинула на стол связку ключей. – Пойду я…

– До свидания, – Петр улыбнулся, обрадовавшись тому, что старушка уходит и не будет больше приставать к нему с дурацкими вопросами.

Засунув в нагрудный карман рубашки большую связку ключей, Петр взял в руку бутылку пива и решил осмотреть охраняемый им объект. Он прошелся по первому этажу, поднялся на второй. Пройдя по залу с экспонатами из Египта, он остановился напротив мумии. Его привлекли бусы на её груди. Глядя на эти бусы из разноцветных камней, Петька подумал, что они могут стоить недешево. И, если их продать, то можно решить добрую часть финансовых проблем. Только как их продашь? Их ведь невозможно снять с мумии. Мумия-то лежит в саркофаге, внутри стеклянного куба, который находится под охраной. Если сработает сигнализация – сразу приедет милиция и наденет наручники на руки любого, кто решит украсть или повредить достопримечательность такого масштаба.

– А ты похожа на вяленую воблу! – сказал Петька мумии и рассмеялся. – Ты – вобла, на которую надели дорогие бусы, которую выставили напоказ и охраняют! Тоже мне экспонат! Чем ты знаменита? Чего сделала ты хорошего? Тебя дрючил фараон Рахотеп? Да скольких таких, как ты он дрючил?

Петька продолжал смеяться, потягивая пивко из бутылки. Он уже хотел развернуться и идти на первый этаж, как вдруг заметил, что голова мумии повернулась на пол-оборота. Сквозь потемневшие от времени бинты на Петра смотрели два черных глаза.

По спине Петьки пробежали мурашки. Ему вдруг стало страшно. На него смотрела мумия. Та самая мумия, которую он сравнивал с вяленой воблой!

«Да ну нафиг! – подумал Петька, с трудом отведя взгляд в сторону. – Не может такого быть! Похоже, я сегодня немного перебрал в баре « У Ахмеда».

Быстро спустившись на первый этаж, он заперся изнутри в комнате охраны, сел в кресло. Посмотрев на монитор, который транслировал изображения с камер наблюдения, Петр, как учил его отец, поставил на охрану все выставочные залы и включил маленький телевизор, стоящий на маленьком столике в самом углу небольшого, пропахшего дешевыми сигаретами, помещения. Антенна телевизора ловила всего два канала. Пробежавшись по ним, Петька остановил свой выбор на телевизионном сериале, который так любила смотреть его мать. Сериал оказался до такой степени скучным, что Петр очень быстро заснул. Пустая бутылка из-под пива выпала из его ослабших пальцев и упала на пол.

Во сне Петька увидел глаза мумии, которые смотрели на него в музейном зале. Но это были уже не глаза мумии, а глаза молодой женщины в красивом платье, украшенном золотом. На груди её были бусы, которые были на мумии.

– Как посмел ты назвать меня воблой? – спросила Петьку женщина.

– Так ты и есть та самая мумия? – просил её Петр, вглядываясь в её красивые черты лица.

– Да, – ответила она. – Как ты посмел сказать, что я трахалась с фараоном? Как у тебя язык повернулся сказать такое? Та ты знаешь, кто я?