Читаем Как это трудно онлайн бесплатно
Трамвай, жестко погрохатывая на стыках, мчал вперед, вздымая за собой суетливые снежные буруны. В вагоне было холодно, и немногочисленные пассажиры зябко притопывали ногами, кутались в поднятые воротники. Недавние страшные оттепели казались невероятно далекими и почти невозможными. Окна были наглухо задернуты изморозью, и маршрут движения угадывался только по объявлениям водителя.
Трофимов снял перчатку и, меняя пальцы, оттаял на уровне лица глазок размером с трехкопеечную монету, подышал на руку, сунул ее за пазуху и припал глазом к «окну в большой мир».
Трамвай катил по Некрасова: детский сад, кулинария, дом с аркой…Мелькали серые от инея деревья.
«…Следующая Вокзальная, будет видно Дом». Иван Федорович тщательно протер глазок. Чуть погодя показался серый кирпичный пятиэтажник. В правой его части зиял широкий провал, обрамленный черными от копоти уступами стен.
То, что осталось от самолета, уже успели вывезти, а развалины обнесли высоким дощатым забором. И теперь могло показаться, что дом этот стоял так всегда, с самой войны.
«Кто‑то назвал гнилым зубом — похоже… Да, Примакин, напустил ты туману," — подумал Трофимов.
Назвать тот случай ЧП — значит ничего не сказать. Несчастье? Трагедия? Слова…
Половина города в трауре. В шоке — все. Несколько сот человек за два дня. И дети. Много детей. Отравление молочными продуктами. Токсин неизвестной природы. Пока разобрались, закрыли завод, изъяли из магазинов…
Комиссии, следствие, слезы, горе. Догадки, предположения, слухи…
Трофимов почувствовал, что его трясут за плечо, обернулся.
— Милай, глянь‑ка, вокзал там не скоро?
Оставив на время свои мысли, он вновь повернулся к успевшему помутнеть глазку.
— Сейчас гастроном…Вам через одну, бабушка.
…Потом была оттепель. Снег с дождем, раскисшее снежное месиво на дорогах и тротуарах. Грипп. Эпидемия. Обычное дело: промозглая погода, слякоть. Необычное осложнение: резь в глазах, головная боль. Потом потеря зрения, слуха, паралич…И опять траурная статистика.
В садах, школах, училищах карантин. Кто не на работе, все по домам. Минимум общения. Страх. Медперсонал валился с ног от усталости.
Примакина привезли в клинику из городской больницы. Трое суток в реанимации — тяжелое отравле ние газом, попытка самоубийства. Едва пришел в себя, пытался выброситься из окна. В клинику доставлен с четко выраженным парофренным бредом: считал себя злым демоном, причем, как уверял, демоническое начало неподвластно его сознанию и быстро прогрессирует. Абсолютная уверенность в том, что он — единственная причина постигших горожан несчастий, и если его немедленно не ликвидируют, город, а в конце концов и всю Землю ждет еще более страшная участь.
Вскоре похолодало. Все, что успело стать водой, превратилось в лед. Лед на дорогах, лед на тротуарах. Зеркало размером в город. Аварии, падения. Ушибы, переломы, сотрясения мозга. Но это — мелочи. Главное: грипп перестал косить людей. Кончилась эпидемия. Сама по себе, как началась, так и кончилась. Горздрав уже принимал поздравления…
С Примакиным он встречался трижды. Первый раз во время обхода, на следующий день после появления того в клинике.
Мягкий пол, мягкие стены, мягкая обивка на внутренней стороне двери спецпалаты гасили звук настолько, что нормально произносимые слова звучали в ней будто вполголоса. Может быть, потому, что потолок был очень высоким, сидевший на полу, спиной к стене, человек казался мышонком, случайно попавшим на дно этой глубокой квадратной ямы и потерявшим всякую надежду из нее выбраться.
— Вставать, извините, не буду, — сказал тогда он вошедшим, — стыдно. Могли бы хоть трусы оставить. Это во — первых. Во — вторых, на вопросы ваши я отвечать не стану. Чего Ваньку‑то валять? Я псих, вы врачи, ну и лечите. Жалоб не имею. Только прошу об одном: дайте поговорить с главным. Одному. Это очень важно. И очень срочно.
— Хорошо, — ответил Трофимов, — после обхода я зайду к вам.
— Время, время уходит, — скорее простонал, чем проговорил Примакин. — Мало вам жертв? Люди же гибнут…
— Сейчас Иван Федорович занят. У нас обход, его ждут пациенты, — с профессиональной назидательностью пояснил кто‑то, — Он зайдет к вам сразу, как только освободится. Ведь вы же хотите поговорить с ним о важном деле, разговор может затянуться, верно?
— Ой, мороз, мороз, не морозь меня, — пропел им вслед Примакин. Пропел так громко и так неожиданно, что старшая медсестра, которая шла за Трофимовым, вздрогнула и обернулась.
— …Не морозь меня, моего коня…
Дежурный по отделению закрыл дверь. Он вышел последним и едва не столкнулся со старшей.
— Примакину инъекцию карбидина, — распорядился он. — Раздухарился парень.
Когда после обхода Трофимов вошел к Примакину в палату, тот лежал на полу, вытянувшись во весь рост, положив голову на руку. Трофимов присел и тронул его за локоть.
— Примакин, вы меня слышите? Примакин?..
Примакин вскрикнул, завозился.
— Туман, — хрипло проговорил он, — сплошной туман в голове…Сейчас, сейчас взорвется… — и опять затих. Он спал.
«Странно, — подумал тогда Трофимов, — парафре- ния, экстатическое возбуждение налицо, но что‑то здесь не так, что‑то не так…Черт его знает, или взгляд у него какой‑то особый?.. Ведь чем‑то он меня зацепил? Во всяком случае, Примакин не типичен. Надо будет выяснить насчет него поподробнее». — Иван Федорович обычно доверял своей интуиции.
Через пару дней Трофимов уже располагал некоторой информацией о Примакине, выходящей за рамки медицинской карты:
Примакин Алексей Антонович. Инженер — энерге- тик. В свой тридцать пять лет дважды был женат и оба раза неудачно. Детей не имеет. Человек положительный, безобидный. В прошлом известный спортсмен, мастер спорта. Год назад, во время аварии на подстанции, подвергся воздействию сверхмощного электромагнитного поля. До недавнего времени психических нарушений за ним не наблюдалось…
Без передышки на смену отравлениям, эпидемиям и многочисленным человеческим бедам, с ними связанным, пришло бедствие стихийное.
Ртутный столбик быстро падал. Неправдоподобно быстро. Минус тридцать пять — ртуть бессильна. Уже были переплюнуты все летописные минимумы, а спирт в термометрах продолжал пятиться. Наконец «примерз» у отметки минус пятьдесят три градуса. Скачок в пятьдесят четыре градуса за сорок восемь часов. Локальная зона аномальных температурных явлений: задачка метеорологам.
Мороз рвал трубы и провода. Целые улицы без света и отопления, в домах холод собачий. Сердечные приступы, обморожения. Обморожения со смертельным исходом. Точно проклятие нависло над городом.
Железнодорожные кассы — самое жаркое место. Беженцы…
— Граждане пассажиры, не стесняйтесь, оплачивайте проезд. У водителя имеются в продаже абонементные книжечки и проездные билеты. Смелее подходите к кассам, на линии возможен контроль, — подбодрил вошедших водитель.
«Контроль на линии», — усмехнулся Трофимов. — Была у контролеров охота задницу морозить… Впрочем, кто их знает. По мне уж лучше контроль, чем кто‑нибудь из знакомых.
Эх, Примакин, дорого мне твое геройство обойтись может. Дай бог, если ты действительно был демоном или кем там еще, тогда хоть не так обидно будет…»
— Гражданин, вы арестованы, при попытке оказать сопротивление буду стрелять!
Трофимов ощутил холод металла у своего виска. Он не успел ни испугаться, ни удивиться, потому что в следующее же мгновение на соседнее сидение плюхнулся и заржал, довольный шуткой, усатый толстяк. Такое заливистое ржание невозможно было забыть. Даже спустя двенадцать лет. Это был Мошкин. Они познакомились, когда Трофимов еще студентом под рабатывал в отделении скорой помощи. Ни имени, ни отчества Мошкина он не знал. В отделении того все звали по фамилии, Мошкин и Мошкин. Насколько Трофимов помнил, этот Мошкин любил приврать, постоянно проворачивал какие‑то мелкие аферы и был очень не спокоен по части женского пола.
Наржавшись вволю, Мошкин бесцеремонно осмотрел его и сказал:
— А ты, старый, совсем не изменился. Я тебя сразу узнал. Вот ведь дожили, любую знакомую рожу приятно видеть после всей этой бодяги. Ты где пашешь- то, а? Видуха у тебя, старик, точно ты до сих пор по ночам на скорой вкалываешь. Слушай, я в такую кон- тору устроился, у — у… полный вперед! А то, давай к нам? Я поговорю с кем надо, а? Правда, там все не за просто так делается, сотни в три тебе обойдется, зато фирма.
— Далеко собрался‑то? — спросил Трофимов, чтобы приостановить набиравшее силу мошинское словоизлияние.
— Да в «Русь». Французы в нашу контору приехали. Шеф послал встретить. Повезу их к нам.
— На трамвае? — не удержался Трофимов.
— Зачем, у них машина своя. Я им дорогу показать должен, — не моргнув глазом, пояснил Мошкин и тут же с интересом принялся изучать правила оплаты проезда в трамваях, изложенные над билетной кассой трафаретным способом.
Трофимов облегченно вздохнул и прикрыл глаза.
За нервозной суетой, связанной с затянувшимся стихийным бедствием, когда административно — хозяйственные проблемы заслонили от Трофимова все остальное, когда задачей номер один было обеспечить клинику теплом и светом, когда в глазах у него рябило от вынужденных перестановок в графике дежурств, Примакин и имевшие на его счет сомнения отодвинулись куда‑то на задний план. И только время от времени Трофимов вспоминал о нем, всякий раз безуспешно пытаясь понять, что заставляет его выделять примакинский случай из всех других, сомневаться в правильности предварительного диагно за и вообще думать о нем чаще, чем о других пациентах. Он неоднократно намеревался зайти к Примаки- ну и посмотреть того внимательнее, чтобы, наконец, разрешить возникшие сомнения, но мешали бесконечные неотложные дела, которые засасывали его с головой. Однако через четыре дня, бросив все, он- таки вошел в палату к Примакину.
В кухне погоды снова что‑то сломалось и столбики термометров рванули вверх, за нулевую отметку.
Туман был жуткий. Такой и весной редкость Три часа дня — почти темно. В двух метрах ни зги. Машины едва ползли, слепо таращась фарами. На тротуарах полно людей, почти демонстрация: в кинотеатре только что кончился сеанс.
Густой рев идущего на посадку самолета. Ближе, ближе… Удар, взрыв, всполохи фейерверка. Огненный ливень. И снова взрыв — на противоположной стороне улицы — мощный, дрогнула земля. Рев, вой, грохот, крик. Горящие люди. Отсветы пожара. Частые хлопки приглушенных взрывов — в уцелевшей части дома рвались газовые баллоны…
— Следующая остановка — гостиница «Русь», — прохрипел с потолка динамик.
— Мне выходить, — засуетился Мошкин и с энтузиазмом протянул Трофимову руку. Тот нехотя ответил. Во — первых, можно было обойтись без рукопожатия, а, во — вторых, для этого ему пришлось, шурша целлофаном, вытащить свою руку из‑за отворота пальто и продемонстрировать укрытые там нарциссы.
Мошкин подмигнул и сказал с пониманием:
— По женщинам решил вдарить, старый? Правильно, самое время. Они от всех этих катаклизмов сговорчивее стали. Еще одно стихийное бедствие — и они нам сами на шею кидаться станут. Во лафа будет! А что, живем‑то один раз. Ну, пока, старый. Увидимся, — крикнул он и выскользнул из трамвая.
«Страшненький человечек, — подумал Трофимов. — Такому и чума в радость, лишь бы пир был».
Едва тронув с места, трамвай остановился у перекрестка.
«Этакий нормальный, здоровый мужчина. Самец. Только что ж это выходит‑то, братцы? Чем этот нормальный Мошкин лучше ненормального Примаки- на?..» Трофимов заглянул в глазок. Автостоянка перед «Русью» была пуста. Мошкин даже не глядя на гостиницу, трусил к унылого вида зданию дореволюционной кладки, где, насколько было известно Трофимову, располагался районный кожно — венерологический диспансер. «Увы, Мошкин, катаклизмы от три- пера не страхуют», — не без злорадства заметил он. Иван Федорович расстегнул верхнюю пуговицу и поправил завернутый в целлофан десяток хилых нарциссов, за которые лихой черноусый джигит поимел с него десять рублей ноль копеек по новому курсу. Но ведь не магазинную же муру в горшочках было ему покупать, в самом деле? Конечно, Примакин заслуживал большего, неизмеримо большего. Нужен был как минимум десяток — другой роз или первосортных гвоздик, а нарциссы — это так, чистый символ.
Иван Федорович посмотрел на свой скромный букетик, который теперь казался ему особенно непрезентабельным. От этого стало еще тоскливее. Вообще, все, что было так или иначе связано с Прима- киным, служило причиной изнуряющей внутренней борьбы. Борьба эта затихала, пока Трофимова отвлекало что‑либо важное, но затем невидимое сражение разгоралось вновь и порой достигало такой силы, что Иван Федорович непроизвольно постанывал. Тогда любая мелочь, вроде этого букетика, подобно капле масла, упавшей на раскаленные угли, вызывала в душе его шипящую дымную вспышку.
Как человек обстоятельный Иван Федорович не признавал душевных порывов и был глубоко убежден, что всякий человеческий поступок должен быть объясним с точки зрения здравого смысла. Сколько Трофимов себя помнил, это неписаное правило всегда соблюдалось им неукоснительно. Всегда — это до встречи с «демоном». В лице Примакина Иван Федорович столкнулся с неведомой силой, которая власт но толкнула его с удобной, накатанной дороги здорового рационализма на нехоженую тропинку непредсказуемых действий. Подчиняясь этой силе, и ехал теперь Трофимов в сторону Рождественского кладбища. Ехал с единственной целью — положить цветы на могилу Примакина, хотя не имел никакого понятия о ее месте расположения, ни особой надежды отыскать ее среди многочисленных захоронений последнего времени.
На девятый день после гибели Примакина, едва проснувшись, Иван Федорович ощутил физическую потребность побывать у того на могиле. Сначала он пытался бороться с наваждением, но к обеду сдался. Необъяснимость собственного поведения выводила Трофимова из равновесия. Он всей душой не принимал этой затеи с поездкой, и тем не менее ехал.
«Спрашивается, зачем тебе все это нужно? — в который раз спрашивал он себя. — Выйди на следующей и дело с концом».
«Да, но должна же быть элементарная человеческая честность, память, благодарность, в конце концов!»
«Ну — ну, поезжай. Мошкина встретил? На этого‑то плевать, а если из клиники кто?»
«А хоть бы и из клиники. Отчитываться не намерен. Это мое личное дело и никого не касается».
«И никого не коснется, кроме тебя, если узнают. Когда любой будет вправе спросить: «А у самого товарища главного все ли дома?» — тогда коснется».
«Нет, прав был Примакин, трус ты и подлец. Все эти «зачем?» и «надо ли?» — от трусости. Э — эх, слякоть ты, Трофимов. Тебе страшно цветов на могилу отвезти, но ты живешь, какими бы ни были для тебя последствия, вплоть до увольнения, ты будешь жить благодаря ему — Примакину. А каково же было ему решиться, да еще таким страшным способом? Ведь это не пулю в лоб, не отравиться, не повеситься… Он смог, потому что он думал о людях, потому что у него не было другой возможности спасти их.
