Читаем К пению птиц онлайн бесплатно

Поток жизни вынес на островок — и есть возможность передохнуть и оглянуться. А также заглянуть. Внутрь себя. И вот, я уже играю со всем, что ценю. Мгновенье, остановись! Понятно, что мгновение не остановишь, но стремление порождает иллюзию. В другое время иллюзия оказалась бы просто иллюзией, преходящей как все происходящее. Но тут — другое. Мир внешний слился с миром внутренним, и я понял/почувствовал, что живу сразу в этих двух мирах. Вместе они образуют дом моего «я».

Это так естественно, чувствовать себя дома. Да только я в своем доме не хозяин, а квартирант с неизвестной датой завершения аренды. Одно утешение, что съезжать еще не завтра.

«Не думай о печальном», — приказал я себе, чтоб еще раз убедиться: мыслям своим я тоже не хозяин. Как в театре, они выскакивают на сцену, дергая за ниточки моих эмоций.

Эмоции порождают мотивации. Мотивации порождают действия. И я живу, играя неизвестную мне роль в неизвестном мне спектакле. Пока действие не закончится, «автора!» не позовешь, а после — звать будет некому. Все бы ничего, но это же моя жизнь, текущая как бы мимо!

Я нырнул в поток и написал нижеследующее.

Присущий нам способ мышления заставляет обозначать понятия словами, а общаться с помощью языка. Ограниченность этого средства общения делает неминуемым приход Метаязыка.

Если сказанное кажется Вам чушью, не читайте эту книгу.

Автор согласен с Вашим решением в той же мере, что и не согласен. Потому что одна из главных мыслей, которые будут обсуждаться, как раз в том и состоит, что Правда и Неправда друг друга не исключают.

«Я решил» — пример неверного суждения, потому что решения принимаются за Стеной. «Я поступил» — тоже неверно, потому что нами управляет Кукловод. Если сказанное кажется Вам чушью, не читайте эту книгу.

Автор приветствует любой Ваш выбор. Страдая от упреков, как и Вы он любит похвалы. Среди причин появления этой книги — обида. Мне стало обидно, что моя сознательная жизнь идет к концу, мало того, сам процесс жизни, в силу привыкания к нему, ускоряется. Так неужели очевидная плачевность реалий — это все?

Возникла охотничья, если хотите, мотивация. Я решил: доберусь до Стены и попытаюсь проникнуть внутрь. А нет — так разведаю окрестности. Если повезет — познакомлюсь с Кукловодом.

Забегая наперед, скажу: за Стену не проник, только приник. Кукловода наблюдал, но здороваться не пришлось.

За Стеной отнюдь не Рай, но и не Ад. За Стеной — параллельная жизнь, в которой все без исключения Мы бессознательно участвуем.

В наше время большинство читает по диагонали: схватываешь суть и экономишь время, теряя всего лишь в несущественных деталях. Привычка вызвана тем, что на языке слов новое иссякает.

Еще Толстой ворчал по этому поводу: «на Свете есть всего пятьдесят Книг». Так вот, я — не сумасшедший и поэтому сообщаю: номер этой книги 51.

Зачем ее читать?

Чтобы потрогать Стену и ощутить Кукловода внутри себя. Чтобы увидеть истинное положение вещей: все Мы, прошлые и настоящие, сидим на Змее, название которой Жизнь. Без всякой физики, при чтении станет очевидно, что у Мира больше четырех измерений.

В многомерном пространстве Змея как раз сейчас переползает в Новое Царство. Там исчезнут информационные границы между Личностями, так что смерть станет виртуальной, а чтение — архаизмом, ввиду скудости питаемого им информационного потока.

Пока мы всё еще тут и сейчас, меж нами могут возникнуть трудности с взаимопониманием. Поэтому, если медленное чтение не поможет, попробуйте вслух.

Впервые очутившись в Японии и попробовав один из главных тамошних деликатесов — рыбу фугу, я обнаружил, что вкусовые рецепторы моего языка сложнее, чем я о них думал, и был приятно удивлен.

Так вот, не удивляйтесь, если при чтении этой книги обнаружится, что Вы гораздо умнее, чем о себе думали.

В Новом Царстве уже не надо будет ни ездить в Японию, ни читать Книг.

This book was illustrated with photo by Martin Sattler on Unsplash.

«Мотивация — рабыня светлячка эмоций», — написал я сегодня в дневнике, в очередной раз удивляясь, зачем меня сюда забросили.

Впрочем, в мире нетрудно найти массу приятного. К примеру, сейчас весна и происходит бурное цветение. А впереди — лето, и значит, можно надеяться на минуты расслабления, когда будет жарко в предвкушении воды, а из воды — прохладно, пока не станет снова жарко. Так — во всем: радость, что живешь во дворце, не полноценна, если не пришлось пожить в лачуге. И я, житель средних широт, завидуя жителям острова Бали, знаю, чем перед ними похвастаться: морозной свежестью и блеском снега.

Все в этом мире относительно? Оказывается, нет. Как-то я дал ребенку впервые в жизни понюхать сирень, и запах понравился СРАЗУ. Когда возишься с ребенком, расслабляться недосуг. Но я поразился столь очевидной готовности ума воспринять мир ОПРЕДЕЛЕННЫМ ОБРАЗОМ. Вдруг я снова заметил, что дышу воздухом, и мне показалось, что точно так же мне предстоит заметить и еще что-то, столь же незаметное и вездесущее, чем заполнены мир и я.

Я решил поискать: благо, ходить никуда не надо — вот он, мир, а вот он, я.

По еще непонятному мне ходу мыслей, я утвердился в возможности находки, посмотрев телевизионные новости. Там показали гигантские отпечатки лап, обнаруженные случайно при земляных работах. Утром динозавры прошлись по болоту, а днем было очень жарко, и следы засохли на пару сотен миллионов лет.

Еще я вспомнил, что нашли динозавра, некая кость в ноге которого позволяет предположить, что он мог быть прародителем птиц.

В ходе странного процесса, подпрыгивавшие лучше других ящеры постепенно начали летать. Механика полета должна обеспечивать подъемную силу и поступательное движение. А вот желание взлететь трудно поместить в трехмерном мире, даже если речь идет о столь тривиальной мотивации к полету как поиск пищи.

Но это все слова, их можно принимать и не принимать, им можно верить и не верить, а вот если на недолгую секунду отвлечься и посмотреть на себя со стороны — не странная ли картина?

Странно, что я такой дурак.

Невообразимая сложность и сверхчеловеческая разумность моего биологического устройства находятся в вопиющем противоречии с мелочностью моих желаний.

Вдруг мне робко показалось, что в этом противоречии — коль скоро я его заметил — важное свидетельство: не может же ветка в лесу быть сломанной сама по себе! А значит, возможно, не такой уж я дурак.

— Я не дурак!

Этой мысли я очень обрадовался. Мне вспомнилось, что меня ждут простые каждодневные заботы — почему бы не пойти на рынок и не купить наилучшие из томатов, чтобы в самом уже красном цвете предчувствовался настоящий вкус?

Да что рынок — вся Земля со мной пока я жив — и никто ведь не сказал, что умирать уже завтра, так что она со мной — с зелеными островами, пусть и не видными сейчас в утренней дымке, покрывшей океан оттого, что воздух с ночи холодней воды, пусть и не видными, но точно известно, что существующими и легко доступными для способных воображать живых.

— Сладость растворения в солнечном свете, — говорю себе в надежде и предвкушении, что и дальше будет так.

Пусть даже случится, что вокруг — мерзость запустения. Зато надежда и предвкушение были единожды испытаны — и с тех пор есть и будут, пока есть я.

Иногда испытываешь, словно вспоминаешь. Часто при этом присутствует сладкая тоска.

— Я — это воспоминание всей моей жизни, — разве это не правда?

— Я — это желание помнить, — и это правда тоже. И вдруг я увидел, насколько правда тривиальна: сначала — в гору, а потом — под гору. Сначала — страх не состояться, а потом — страх потерять.

— А что еще? — спрашиваю себя — и тоже боюсь, вдруг ответ будет.

— Ничего, — и тогда все цвета этого мира окажутся цветами на картинках в книге, которую уже читал.

— Если ничего, то где же выход? — спрашиваю без надежды на ответ. Но не отчаиваюсь. Потому что опытен и знаю: там, где тучи, там и ветер. Он если и не разнесет их, то заменит: выхода не будет, но не станет и тоски.

— Счастливец, — услышалось вместе с весенним щебетом птиц. И только слово — слова проще, безобидней нет — не позволяет мне раствориться в моем счастье. Это слово — СЕЙЧАС. Потому что я знаю, что все это сейчас, но что есть еще неизвестное ПОТОМ и недоступное ВСЕГДА — они как Сцилла и Харибда грозят с двух сторон моему счастью.

Счастливец я боюсь. Спрашиваю себя:

— Чего боишься?

А лучше бы и не спрашивать, потому что в моем Вселенском доме за углом коридора — комната пыток: тихих, с благостным лицом. Да и впрямь, нет Рая без Ада, нет и Счастья, лишь Покой и Воля. И хочется воскликнуть «отпустите» — благо сейчас я знаю, куда: проще, скромнее желания нет — к пению птиц.

Их звуковые сигналы — неограниченное временем послание мне, всем нам и каждому:

— Ты не одинок, — создающее потрясающую иллюзию того, что я и впрямь не одинок. Что кому-то до меня есть дело, и самое смешное, что ДЕЛО-то есть. Как хотелось бы оставаться от собственной жизни в стороне, только безопасно наблюдать!

Сегодня утром кукушка отпустила мне всего лишь цифру… Не буду искушать Судьбу. Сейчас — вечер. Время соловьев. Я знаю, что их кажущиеся неповторимыми трели давно изучены и описаны. И все же, вот сейчас будет следующая трель — а у певца есть выбор, так что песня — акт свободной воли.

К свободе стремлюсь и я.

При этом я боюсь.

Причина страха без видимой причины очевидна: не знаешь, откуда придет опасность.

Но прелесть жизни — во всеобщей преходящести, и особенно это касается эмоций, в том числе и страха.

Набегающие тучи находятся в полной гармонии с несущим их ветром.

Мне показалось, что пока я растворен в солнечном свете, есть только зеленые деревья, колышимые ветром, и если ветер прекратится, их не станет как нет уже меня.

— Ощути реальность небытия, — призываю себя, боясь, что пройдет текущее состояние, в котором небытие кажется возможным и приемлемым. Пройдет, а я не успею — и не образуется во мне остров бесстрашия со спасительной гаванью, в которую пусть я снова и не попаду, но о ней буду помнить — так же как помню виденный как-то тайфун, когда дождь не падал, а мчался параллельно земле. Ветер гудел на одной низкой ноте, не оставляя никакой надежды услышать, как падают вырванные с корнем деревья. Они падали бесшумно.

Меня содрогает страх: а вдруг можно в мыслях попасть на остров смерти и от этого взаправду умереть?

— Не зря, — думаю, — недавно приснилось, что я присутствую на собственных похоронах и выпрыгиваю из гроба перед самым входом в церковь.

Я попытался возгордиться испытываемым страхом: может, и впрямь я чуть куда-то не попал, если мне так страшно?

Я вспомнил, что самоубийство считается грехом, и решил, что пора взять Библию, нашу Главную Книгу, и попробовать ее перечитать со свежей мыслью, что мы — потомки динозавров.

Потому что вот я: запах сирени мне приятен — зубастая пасть страшна. Это — пока жив. И все? И больше ничего?

Захотелось возразить:

— Не-ет, — именно так и сказать — протяжно, чтобы «нет» звучало как просьба: пусть дряхлеет плоть, для Бога ты всегда ребенок.

И вдруг я понял, что меня никто не слышит.

«Сочувствия не стало» — оказывается, если честно, такого я не в силах даже представить: единственное, с чем остаешься, это разве что скрывающее маску страха лицо социального игрока.

Не это ли Предел?

Следует ли говорить, как неуютно Свободной Воле у Предела?

Вопрос риторичен, поскольку именно тут я собираюсь побродить.

Известный и доступный — даже если скрывается за горизонтом — мир уютен. Особенно если летом, в нем хорошо. Маленькие демоны, постоянно копошащиеся вокруг — не более чем будоражащий плод воображения, они даже украшают тривиальное иначе существование, в котором известное — служит людям, а неизвестное — еще не познано, но познаваемо как целина рядом с пашней. Практически мир замкнут. В этом мире я не жалею, что у меня нет любимой собачки, жаль самого себя. Мне угрожают Сцилла и Харибда — и я имею несчастье об этом знать.

Дело не в практицизме — как бы полегче добраться до смерти.

Дело в известной всем тоске.

Спрошу красиво:

— Не все ли равно капле росы, образовавшейся на лепестке водяной лилии — упасть ли в воду или испариться под лучами вдруг ставшего жарким солнца?

Проблема в том, что мой ответ, как и ответ большинства сестер и братьев.

— Нет.

Мне показалось, что я слышу, как это «нет» вылетает из зубастой пасти желающего подпрыгнуть повыше динозавра: чем он не солист во Вселенском Хоре?

— Совершенство бытия, — уговариваю себя поверить в непротиворечивость этой гипотезы.

Разве может быть несовершенным мир, в котором существует столько прекрасного?

Запредельная роскошь крыльев бабочки, да и вообще, вызывающая несказанность красоты.

Вдруг становится очевидным, что вся видимая неправильность мира только во мне самом, способном вмешиваться в свои мысли и поэтому входящем в постоянное противоречие своей воли с Волей Божества.

— Что делать, если этого мне мало — подпрыгнуть повыше и съесть побольше, — говорю я, примеряя отстраненность от подпрыгивающего, только готовящегося стать птицей динозавра.

Дворовая псина в дачном поселке форменным образом улыбается при встрече со знакомыми людьми, задирая кверху верхнюю губу. Глядя на нее, нетрудно себе представить, что она испытала прозрение, переняв улыбку у людей. Если не поможет случай, ей не суждено оставить потенциально умное потомство, поскольку местная дама принимает в суке деятельное участие и оберегает от случайных связей.

Примеряя сущности, я представил себя собакой. Некоторые из них умеют улыбаться. Вот и я хочу быть улыбающейся собакой.

Почему нет? Я тоже умею улыбаться и люблю запахи, я хотел бы оказаться в гостях у приятеля, когда он выпаривал бульон для соуса, а не сейчас, когда соус уже готов и приятель хвалится, что выпарить пришлось целое ведро.

Сильно зачесалось в области копчика — и вот, уже близка сладострастная возможность, изогнувшись, впиться в свою шерсть зубами и сопя выкусывать блох.

Несмотря на обилие запахов, дорога знакома и прозрачна. Мне удается отслеживать все возможные неожиданности, таящиеся в пусть даже тенистых — но запах-то показывает, что там никого нет — закоулках.

Переходя в собачью ипостась, я почувствовал легкость, потому что избавился от того закоулка, о котором, пока ты не собака, страшно даже подумать — не то чтобы в него проникнуть.

Если ты собака, закоулка нет.