Читаем Избранное онлайн бесплатно

Вокруг творческого наследия Лайоша Надя в венгерской литературной жизни часто вспыхивали жаркие споры. Творчество Надя не отвечало сложившемуся некогда романтическому представлению о литературе; действительно, в своих произведениях, главным образом новеллах, писатель шел не традиционным путем, его творчество было остро современно, отвечало требованиям напряженной, чреватой глубокими противоречиями эпохи. Самая сущность творчества Лайоша Надя включает его в великий поток социалистической литературы; он один из крупнейших предшественников и творцов ее.

Он считает себя писателем социальной темы, но членом социал-демократической партии не становится; естественно чувствует себя в главной струе обновляющейся на стыке веков венгерской литературы, но не входит прочно ни в один журнальный круг или писательский лагерь. До конца жизни кумиром его был Эндре Ади, одна из величайших вершин революционной венгерской поэзии; от Жигмонда Морица, писателя-реалиста, замечательного бытописателя, давшего многогранный портрет венгерского общества между двумя войнами, его отделяет уже значительное расстояние, хотя в литературу они вошли почти одновременно; идейно ближе других ему, пожалуй, Лайош Барта, утверждавший в своем творчестве социалистические идеалы, однако раннеромантический символизм Барты очень скоро становится чужд Л. Надю, обладавшему горько-трезвым, реалистическим взглядом на мир. На его становление как писателя решающее воздействие оказали русские писатели и в первую очередь Горький, чьи произведения Надь читал все подряд — все, какие только выходили на венгерском языке. Он восхищается в русских писателях тем, что они рисуют человека, жизнь такими, каковы они есть; открывают неизвестное, показывают взаимосвязи, стремятся воздействовать на читателя, быть может, хотят пробудить в нем человечность. «Я обнаружил, что такой замысел живет и во мне и побуждает действовать», — пишет он в своем автобиографическом романе.

Пройдет немало времени, пока Лайош Надь, под влиянием подсознательно накопленных впечатлений хуторского своего детства и городской, полной унижений юности, определеннее распознает сущность собственных устремлений и замыслов, выработает собственную ars poetica.

Художественное изображение режима классового угнетения и зреющих против него сил — главная и все отчетливее вырисовывающаяся линия в творчестве Лайоша Надя, которая заявляет о себе уже с самых первых его шагов. 28 февраля 1908 года в литературном разделе социал-демократической газеты «Непсава» («Голос народа») появилась его новелла «Вдовы»; содержащаяся в ней социальная критика делает ее как бы прелюдией ко всему дальнейшему творчеству писателя, тем более что в ней уже зрело проступают многие своеобразные, только новеллистике Лайоша Надя присущие черты. Прообразами двух «героинь» рассказа послужили мать и бабушка писателя, жившие в селении Апоштаг. Крестьянская жизнь в изображении Л. Надя не озарена хотя бы той улыбкой сквозь слезы, какая, например, немного все же просветляет горькую нищету в «Семи крейцерах» Морица — новелле, с которой начался путь Морица в литературу. В новелле же Л. Надя за бесстрастной немногословностью композиционно законченного повествования горько трепещут невысказанные чувства. Эту нищету — и так будет еще долго — не пронзает даже тонкий лучик ободряющего света, на ней лежит неподъемный гнет сословного государства и изуродованная им мораль «низов». Крестьянский мир видится писателю в жесткой и суровой его сути. Отсюда — и та сдержанность, с какой отнесся он к новеллам начинающего Морица. В критической статье о сборнике рассказов Морица «Мадьяры» он упрекал автора в «недостаточной глубине и неумении увидеть более отдаленные, подспудные связи», требовал «пылкого бунтарства, подчас — мощно звучащего диссонанса».

Самым значительным произведением начинающего Лайоша Надя, наряду с «Вдовами», является рассказ «В конторе Грюна после обеда», который был опубликован в 1910 году в журнале «Ренессанс». Лайош Надь первоначально предложил это свое произведение в «Нюгат» («Запад»), известный литературно-критический журнал прогрессивного направления, однако Эрнё Ошват, один из редакторов журнала, вернул рассказ автору с таким замечанием: «Плевать в лицо обществу — не искусство». Ошвата оттолкнуло именно то, за что еще раньше хвалил молодого писателя на страницах «Непсавы» Йожеф Погань, тогда ведущий ее критик, и что особенно выделял несколько позднее поэт Арпад Тот, посвятивший статью «жестоким средствам изображения», «мрачному» творческому методу писателя, пошедшему наперекор литературному вкусу своей эпохи. В более поздних произведениях Лайоша Надя тоже немало черт, которые можно было бы назвать натуралистическими. Творчество Надя характеризует стремление к фактической достоверности, бесстрастная с виду демонстрация человеческой нищеты и униженности, анализ прежде не замечавшейся литературой роли инстинкта, подсознания в поведении человека, смешение грубых и резких красок в противовес салонной утонченности. Однако все это не путы на руках писателя, но сознательно применяемый метод изображения, о котором он сам говорит так: «Писатели, которых называли тогда натуралистами, и в первую очередь главный из них, Золя, хотели с наибольшей полнотой раскрыть человека и общество — и притом с целью справедливого переустройства этого общества. В этом смысле и я приверженец и почитатель натурализма, противник тех, кто стремился идеализировать и идеализировал общество и состоятельных его членов, выступавших единственными героями художественных произведений».

Натуралистические воззрения писателя имели, разумеется, и отрицательную сторону, до определенной степени связывали полет его фантазии, в отдельных произведениях приводили к нарушению гармонии, внутренних пропорций, давали чрезмерный простор писательскому произволу; однако главное достоинство этого метода — его социальная направленность, обостренная чувствительность к вопросам общественного бытия — было чрезвычайно близко Лайошу Надю. Весь жизненный опыт интуитивно влек писателя к прогрессивным силам венгерского общества; уже в 1914 году он пишет: «У меня нет ни одного произведения, в котором я отступился бы от моих социалистических взглядов, напротив, я всегда провозглашал и пропагандировал их либо открыто, либо прикрыв маскарадным платьем незначительного на первый взгляд факта». Тяжело переживая собственную нищету и нищету своих близких, остро чувствуя всю унизительность этого положения, он всем сердцем тянулся к страждущим, бедствующим, к тем, кто вправе был жаловаться на свою судьбу. Благополучие сытых угнетало его, их высокомерие вновь и вновь возвращало к мысли о собственной неприкаянности, одиночестве. И все это он высказывал в своих произведениях, однако до некоторой степени с позиций борца-одиночки. «Члены нашего кружка «социалистничали», но я не высоко ценил их социализм, — пишет он в воспоминаниях. — Себя считал социалистом, но не «социалистическим писателем», а — писателем. Я полагал, что одно это слово полностью исчерпывает все. Ведь единственная задача писателя — писать правду, изображать действительность, то есть знакомить с нею, — и это потом уже сделает свое дело». Вот с таким художественным опытом и такой ars poetica встретил Лайош Надь эпоху революций. Войну он ненавидел, в ней не участвовал, высмеивал в сатирических миниатюрах «патриотов», «энтузиастов». Революции — буржуазную 1918 года и пролетарскую 1919 года — приветствовал радостно. «Я хотел того, что сейчас произошло, хотел всегда, но не только этого, а много большего — того, что еще произойдет, ибо правда за мною, за нами. После перемирия — дальше, вперед!» — пишет он в «Книге о победоносной революции». В период Венгерской советской республики он занимается главным образом журналистикой, сотрудничает в качестве рецензента во Всевенгерском совете духовной продукции. В еженедельнике «Вёрёш лобого» («Красное знамя»), издававшемся с декабря 1918 по июнь 1919 года, увидели свет главные его произведения этой поры («Литература на спаде», «Пролетарская литература», «Мировоззрение в литературе» и т. д.), в которых писатель выступает против существовавших в старом мире отношений между литературой, прессой, издательствами и защищает агитационное, утверждающее коммунистические идеалы искусство.

В первые годы белого террора большая часть оставшихся на родине венгерских писателей беспомощно онемела. Новое поколение писателей выходило в литературу с гнетущим ощущением бесцельности, с анархической горечью. Однако Лайош Надь не начинает, а продолжает свой творческий путь; отравленная «цианистыми парами» общественная атмосфера не в состоянии затуманить его изначально критический взгляд на мир.

В очерках и статьях он с исключительным мужеством выступает против ужасов фашизма. В нашей литературе того времени, создаваемой непосредственно на венгерской земле[1], нет другой новеллы, которая представляла бы такими ненавистными хортистских карателей, как новелла «Волк и овечка», написанная в 1922 году. Элементы действительности и отголоски сказки сплетаются в ней и в необычной этой, слитной вибрации воспроизводят эпоху, которую Л. Надь назвал позднее «адским проклятием, бедствием пострашней войны, циклона, чумы».

В те годы писатель воспринимал действительность с плебейской, радикально-демократической точки зрения, однако из-за относительной отстраненности от революционного рабочего движения его мировоззрение в целом лишь позднее воспринимает тот организующий принцип, на фундаменте которого высоко взмывает и его искусство. Эмоциональная, инстинктивная тяга к рабочему классу, рабочему движению наполняет его произведения глубоким содержанием.

Связь с подпольной коммунистической партией он устанавливает в 1925 году. Знакомится с писателями-коммунистами Шандором Гергеем, Ференцем Агарди, позднее — с Аладаром Тамашем, Ласло Геребьешем, очень рано вступает в тесную дружбу с Аттилой Йожефом. «Лайошу Надю дружески… примите ее либо отвергните, она — моя, а я, тем самым, — ее», — надписывает ему Аттила Йожеф книгу своих стихов в августе 1926 года. В кафе «Фесек» Л. Надь регулярно посещает встречи литераторов, группировавшихся вокруг журнала коммунистов «100%», его произведения появляются на страницах «100%», «Форраш» («Источник»), а в начале тридцатых годов — и в легальном, но находившемся под влиянием коммунистов «Таршадалми Семле» («Общественное обозрение»). Печатается он также и в «Нюгате», в течение долгого периода сотрудничает в буржуазно-радикальном журнале «Сазадунк» («Наш век»), в 1927—1928 годах редактирует прогрессивный по духу журнал «Эдютт» («Вместе»). Его мировоззрение в эти годы все более проясняется (хотя от фрейдизма полностью не освобождается никогда); в творчестве все более отчетливо выходит на передний план тема противостояния богатых и пролетариев, самое же главное: за суровым до жестокости изображением действительности вызревает воля к изменению политического строя. Параллельно расцветает и углубляется его деятельность критика и публициста, неизменно, до последних дней сопровождавшая его художественное творчество.

Лайоша Надя всегда волновала проблема свободы писательского творчества — чуть ли не каждые три-четыре года появляются статьи и целые исследования, посвященные этому вопросу. Особое место занимают в его публицистике обзоры печати, прежде всего те, что писал он с 1929 по 1933 год в «Сазадунк». В этих обзорах Л. Надь разоблачает лживость и тлетворность прессы христианско-националистического курса, коррупцию в общественной жизни страны, проявления фашизма; он подымается здесь до высокой сатиры.

Годы после первой мировой войны прошли в европейской литературе под знаком изменявшегося видения действительности и бурной смены стилистических направлений. В ткани новелл, рассказов Лайоша Надя и даже публицистических его произведений нетрудно обнаружить самые различные вехи мировоззренческого и стилистического характера, которые свидетельствуют о его тесной связи с современным ему мировым литературным процессом. Напряженное взаимодействие жанрового обновления и идейных запросов в самом деле приводит писателя к высокому творческому взлету.

Уже в «Студентах на гимнастике», одной из ранних новелл Надя, обращает на себя внимание внезапный — сходный с выбросом лавы — взрыв сдерживаемого гнева, шквал страсти, прорывающий вдруг бесстрастие повествования; но в «Иеремиаде» (1927) страсть прорывается уже не на периферии повествования, она захватывает все произведение целиком. Стилистически этот рассказ приближается к свободному потоку верлибра, как и новелла «Урок», которая в течение нескольких лет читалась как стихотворение на культурно-просветительских вечерах, являвшихся важной составной частью венгерского рабочего движения в двадцатые — тридцатые годы.

Обновление традиционных прозаических форм представляется Лайошу Надю насущной проблемой дня. В 1927 году он пишет в журнале «Эдютт»: «…старомодному повествовательному, то есть сюжетному, роману, с характеристиками главных героев, эпизодами, экспозицией, эпилогом и «фоном», со всем множеством иных дешевых трюков, по моему мнению, скоро придет безусловный конец, и появятся новые, с более широкой перспективой произведения, ломающие формы, свободнее и щедрее оперирующие ассоциациями».