Читаем Из Жкх в маги. онлайн бесплатно

Пролог.

Пролог. Вода камень точит

Всё счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. Но это было не про неё. У неё не было семьи — ни счастливой, ни несчастливой. У неё был детский дом, старая водонапорная башня за окном и плакат над кроватью.

Плакатов было два. На первом Ленин указывал рукой в светлое будущее, и девочке Алевтине казалось, что он указывает прямо на неё. «Ты, — говорил этот жест. — Давай. Строй». На втором было написано про электрификацию всей страны, но к электрификации Алевтина осталась равнодушна. Её занимала вода.

Вода была повсюду. В кране над умывальником — если его открыть, она текла, холодная и живая. В лужах на дворе — после дождя они стояли подолгу, потому что водосток был забит прошлогодними листьями. В старом колодце за прачечной — туда ходили за водой, когда рвались трубы, а они рвались часто. Вода журчала, капала, текла, замерзала, оттаивала, пахла железом и сыростью, и в ней была какая-то та шинйна, которую Алевтина хотела разгадать.

За стеной детского дома, в старом кирпичном здании, гудели насосы. Они качали воду из скважины в бак на крыше, и от их ровного, басовитого гула стены слегка дрожали. Алевтина засыпала под этот гул и просыпалась под него же. Он был надёжнее людей. Люди уходили, кричали, забывали покормить, били, умирали. Насосы работали. Пока они гудят — есть вода. Пока есть вода — можно мыть руки, варить кашу, поливать огород. Жить.

Однажды, когда Алевтине было семь лет, вода пропала. Это случилось зимой, в самую стужу. Замёрзла труба, старая, ещё довоенная, и вода встала. Гул стих, и тишина, наступившая вместо него, оказалась страшнее холода. Дети ходили с вёдрами к дальнему колодцу, воспитатели грели снег на плите, и снежная вода пахла гарью и была серой. Три дня не было воды, и три дня Алевтина смотрела на рабочих, которые разрывали мёрзлую землю у забора. Они кричали друг другу что-то, отогревали трубу паяльной лампой, и пар поднимался над ямой, как дыхание большого зверя.

— Что они делают? — спросила она воспитательницу.

— Чинят.

— А зачем?

— Чтобы вода была, глупая.

Вот как это было просто. Кто-то чинит — и вода течёт снова. Не Бог, не царь, не волшебник из сказки. Просто люди с руками. На третий день трубу отогрели, вода пошла, и насосы снова загудели. Алевтина стояла у крана, смотрела, как бежит холодная струя, и в ней, в этой маленькой девочке с цыпками на руках и обкусанными губами, впервые в жизни шевельнулось понимание себя. Она тоже так хотела. Приходить, чинить — и чтобы текла вода.

Потом были годы, которые она вспоминала смутно, как вспоминают долгую дорогу в поезде. Школа. Учебники. Драки. Первая драка — из-за тетради по физике, где она чертила схему водопровода, а мальчишка из старших попытался отобрать. Она ударила его учебником в переносицу, её потом били, но тетрадь она не отдала. Первая учительница, сказавшая: «У тебя способности, Аля, но характер тяжёлый». Первая похвала — от мастера на практике, который буркнул: «Руки золотые, жаль, баба». Она запомнила и это. Не обиделась — запомнила. Она вообще мало обижалась. Обида — чувство бесполезное, как свищ в трубе: вроде маленький, а давление не держит.

В институт её взяли не сразу. Приёмная комиссия смотрела с сомнением: девочка, детдомовская, на гидротехнический — куда это годится? Там мужики не справляются, вода — не тряпка, с водой характер нужен. «У меня есть характер», — сказала она негромко, и председатель комиссии, пожилой человек с усталыми глазами, вдруг поверил. Не словам — голосу. Так говорят люди, которые не умеют врать не потому, что честные, а потому, что не видят в этом смысла.

В группе их было тридцать два человека, и трое — девушки. К концу первого семестра отсеялась половина курса, к концу третьего — осталась одна Алевтина. Не потому, что она была самая умная, а потому, что была самая упрямая. Упрямство заменяло ей многое: талант, связи, удачу, женскую мягкость, которую она в себе не находила, сколько ни искала. Если она не понимала тему — она сидела над учебником до трёх ночи. Если чертёж не получался — перерисовывала двенадцать раз. Если преподаватель говорил: «Не женское это дело», — она кивала и делала по-своему.

Гидравлика открылась ей как откровение. Вода течёт вниз не потому, что так Бог велел, а потому, что есть сила тяжести. Труба лопается не от злости, а от давления. Насос не молится, а создаёт напор, и напор этот можно рассчитать с точностью до десятых. Мир, который в детстве казался ей хаосом, вдруг оказался упорядоченным и понятным. Не везде, не во всём — но там, где течёт вода, был порядок. И она этот порядок понимала.

Диплом она писала по насосным станциям. Защитила на «отлично». Распределение — Горводоканал, мастером участка. Она пришла туда в сапогах и телогрейке, с планшетом и штангенциркулем в кармане, и мужики сперва смеялись. Женщина на трубах — это было смешно, как корова в упряжке. Но проходил месяц, другой, и смеяться переставали. Она знала каждую задвижку, каждый вентиль, каждый стык. Если случалась авария — а они случались часто, сети были старые, довоенные, — она приезжала первой и уезжала последней. Не кричала, не угрожала, не плакала. Просто спрашивала: «Где течёт? Давление какое? Что с напором?» И они отвечали. И вода шла.

Её боялись, уважали и не любили — все три чувства сразу, как это часто бывает с людьми, которые не ищут ничьей любви. Она не была злой или жестокой. Она была справедливой, а справедливость — это такое свойство, которое редко вызывает нежность. Нежность вообще была ей незнакома, как иностранный язык. Иногда она думала, что в ней что-то сломалось — может быть, в детстве, когда не хватало тепла. Но думала она об этом редко. Некогда было. Трубы текли, насосы выходили из строя, сметы не утверждали — и надо было звонить, ездить, требовать. И она звонила, ездила и требовала.

Замуж она вышла поздно, за такого же инженера — тихого, умного, с мягкими руками. Он был хороший человек. Она его, наверное, даже любила. Но он ушёл через двенадцать лет, встал в дверях с чемоданом и сказал: «Ты не женщина, ты прораб. Я так не могу». Она не удерживала. Может быть, он был прав. Она не умела иначе. Не научили.

Дети остались с ней — дочь и сын. Она их вырастила, выучила, выпустила в жизнь. Они выросли и уехали, и это было правильно. Птицы вылетают из гнезда. Трубы остаются.

К сорока годам она стала главным инженером. К пятидесяти — директором. Первая женщина-директор водоканала в области. Орден «Знак Почёта», грамоты, портрет на доске почёта. Её ставили в пример: «Ковалёва из простых, детдомовская, а посмотрите — достигла!» Она слушала и молчала. Ей нужно было заменить три километра ветхих сетей и модернизировать насосную, где оборудование стояло ещё до войны. Она пробивала — и пробивала. И трубы выделяли. И насосы меняли.

А потом всё изменилось. Не в один день — так вода не уходит, вода уходит постепенно, по капле. Сначала кончились деньги. Потом — уверенность в завтрашнем дне. Флаг за окном сменился, страна стала называться иначе, и слово «водоканал» перестало звучать гордо. Теперь это был «объект ЖКХ», и денег на него не было совсем. Люди уходили — инженеры, мастера, сантехники. Она осталась. Не из героизма — просто не умела уходить.

В одну особенно страшную зиму, когда мороз стоял такой, что лопались деревья, на двое суток встала главная насосная. Полгорода без воды. Она сидела в диспетчерской, смотрела на манометры, показывающие ноль, и молчала. Главный энергетик, старый еврей с трясущимися руками, сказал: «Если завтра не дадут топлива — всё». Она встала и поехала к военным. Договорилась. Три километра списанных труб в обмен на солярку для насосов. Никто не спрашивал, имеет ли она право. Она сама себе это право дала. Через сутки насосы запустили, вода пошла, и город выжил. Но она знала: это не победа. Это отсрочка.

Вот тогда-то она и купила дачу. Шесть соток, старый дом, печка, колодец во дворе, покосившийся забор. Никто не понимал, зачем ей это. Она сама, пожалуй, не понимала — просто чувствовала: надо. Как звери чуют зиму и роют нору. Она копала грядки до кровавых мозолей, таскала воду из колодца, чинила крышу. Провела воду в дом — сама, через знакомых, по старым трубам. Когда из крана на кухне потекла первая струя — холодная, чистая, пахнущая железом, — она села на табуретку и заплакала. Вода была. Она сама её провела.

Потом появились куры. Потом коза — старая, с облезлой шерстью, но с хорошим молоком. Коза смотрела на Алевтину жёлтыми глазами, и в глазах этих было что-то понимающее. Животные вообще понимали её лучше людей.

В городе задерживали зарплату — у неё была картошка. В городе перебои с водой — у неё был колодец. Соседи сперва сторонились: суровая, неразговорчивая, не улыбается. Но потом заметили: если забор упал — она починит. Если вода в колодце испортилась — спустится и прочистит. И к ней потянулись. Сперва соседская бабушка, одинокая и тихая, которая жила через два дома и первой решилась попросить соли, а осталась на чай и разговор. Потом многодетная семья, потом дети со всей улицы — делать уроки, потому что у тёти Али на кухне горел свет и пахло пирогами. Она сажала их за стол, кормила картошкой и спрашивала строго: «Уроки сделал? Показывай». Они показывали. Она проверяла. И в этом было что-то похожее на семью — не ту, которой у неё никогда не было, а другую, самодельную, собранную из случайных людей, как собирают водопровод из старых, но ещё крепких труб.

Годы шли. Дети выросли и уехали. Внуки приезжали редко, звонили раз в неделю. Она не обижалась. Жизнь есть жизнь. Она осталась на даче — с курами, козой и колодцем. Утром — подоить козу. Днём — полить грядки. Вечером — сесть на крыльце с кружкой чая и смотреть, как садится солнце.

Иногда, в такие вечера, она думала о своей жизни. Без жалости, но с тихим удивлением: как странно всё сложилось. Она хотела строить — и строила. Хотела чинить — и чинила. Хотела, чтобы текла вода, — и вода текла. Но чего-то не хватало. Какой-то малости, какого-то винтика, без которого механизм работал, но с перебоем. Может быть, она была слишком твёрдой. Может быть, надо было мягче — с мужем, с детьми, с собой. Но мягче она не умела. Не научили.

В последний вечер она, как обычно, сидела на крыльце. Чай остывал. Где-то далеко, за лесом, гудела насосная станция — ровно, басовито, как сердце большого зверя. Пока гудит — есть вода. Пока есть вода — жизнь идёт.

Колодец темнел во дворе знакомым силуэтом. Вода в нём была чистая и холодная, как полвека назад. Она посмотрела на него и подумала: «Хорошая вода. Надо бы крышку поправить».

И с этой мыслью — не о смерти, а о колодезной крышке — сердце её остановилось. Без боли, без страха. Просто перестало биться, как насос, отработавший свой срок.

Глава 1.

Очнулась я от ощущения падения.

Будто летела вниз, в темноту, а потом — рывок, удар всем телом о что-то твёрдое, и снова темнота. Только теперь другая — не глубокая, не тёплая, а обычная, ночная. С запахом сушёных трав и воска. С тусклым огоньком свечи на столе.

Я лежала и дышала. Просто дышала. Сердце колотилось где-то в горле, и я никак не могла его унять. Воздух был холодный, влажный, пах озером и мятой. Где-то далеко, за стенами, что-то тихо плескалось — вода, наверное. Или ветер гнал рябь по воде. Я не сразу поняла, где я. Не сразу вспомнила, что со мной было. Последнее, что помнила, — крыльцо, чай с мятой, колодец. Мысль о крышке, которую надо поправить. А потом — полёт. Или приснилось?

Потолок надо мной был чужой. Деревянные балки, тёмные от времени, но чистые. Между ними — пучки сушёных трав, подвешенные на верёвочках. В детдоме у нас тоже сушили травы над плитой, только те пахли пылью и казённым супом. А эти пахли полынью, мятой и чем-то сладким. Мёдом, что ли. Или лавандой. Не разберу. Хотя нет, разберу. Лаванда. У нас в банно-прачечном комбинате всё лавандой пахло. Хороший запах. Чистый.

Я приподнялась на локтях и замерла. Что-то было не так. Что-то было совсем не так. Тело не слушалось — или слушалось, но иначе, чем должно. Оно было лёгким, слишком лёгким, как будто из меня вынули всё лишнее и оставили только душу. Я поднесла руку к лицу — и замерла снова.

Рука была молодая.

Тонкие пальцы, белая кожа, ни морщин, ни вздутых вен, ни старческого пятнышка на тыльной стороне ладони. Я смотрела на эту руку и не узнавала её. Это была не моя рука. Моя была другая — натруженная, с узловатыми суставами, со шрамом на большом пальце, с въевшейся в трещины глиной. А эта — как у барышни с картинки.

— Интересно девки пляшут, — прошептала я.

Голос тоже был чужой. Тонкий, девичий, с певучим переливом. Я услышала его и зажмурилась. Потом открыла глаза и снова посмотрела на руку. Рука не исчезла. Она была моя — теперь моя, — но я её не узнавала. Если это реинкарнация, то отдел кадров явно напутал с анкетой.

Внутри поднималась паника. Я чувствовала её где-то в животе, холодную и липкую. Паника — это когда не понимаешь, что происходит. Когда всё, что ты знала о мире, вдруг перестаёт работать. Я, Алевтина Ковалёва, инженер-гидротехник, директор водоканала, орденоносец, восемьдесят шесть лет прожила на этой земле и думала, что меня уже ничем не удивишь. Оказалось — есть чем. И кому-то там, наверху, очень весело.

— Так, — сказала я.

Голос дрогнул. Я сжала зубы и повторила:

— Так. Спокойно. Разберёмся. Не впервой.

Паника не ушла, но отодвинулась. Я всю жизнь так делала: когда страшно — говори с собой вслух, командуй, приказывай. Мозг привыкает подчиняться. Даже если это твой собственный мозг. А с моим мы как-нибудь договоримся — чай, не чужие.

В углу стояло ведро.

Я уставилась на него. Ведро было деревянное, с железным обручем, чисто вымытое. Рядом — кружка, рушник на крючке. Всё аккуратно, всё на своих местах. И только само наличие ведра в жилой комнате говорило о том, что удобства здесь — понятие относительное. Очень относительное. Как теория Эйнштейна.

— Ну да, — сказала я. — Деревня. Или хутор. Сортир, значит, на улице. А зимы здесь, надо полагать, бывают.

Я посидела ещё немного, привыкая к телу. Потом спустила ноги с кровати. Пол был деревянный, чисто выскобленный, с половиками. Пальцы ног — босые, я только сейчас заметила, что босые, — коснулись тёплой ткани, и я вздрогнула. Ощущения были другие. Кожа чувствовала всё иначе — тоньше, острее. Как будто с меня сняли старую, грубую перчатку, и теперь каждое прикосновение било прямо в нервы.