Читаем Юнга со шхуны «каштан». онлайн бесплатно

Глава 1.

Наш мир. Владивосток. Город, где ветер такой, что зонты выворачивает наизнанку, а чайки орут так, будто им кто-то должен. Город, где сопки, море и туманы, и где каждый второй либо моряк, либо бывший моряк, либо мечтает им стать.

Меня зовут Александр Горюнов. Саша. Сорок два года. Судовой механик. Это такая работа, при которой ты отвечаешь за всё, что крутится, вертится, гремит и течёт. Двигатель, генераторы, насосы, трубы, вентиляция — всё моё. Если судно идёт, это моя заслуга. Если встало — моя вина. Ну, или кока, который опять засорил гальюн. Тут уж как повезёт.

Живу я в районе Эгершельда. Двушка в старом доме, доставшаяся от родителей. Дом, кстати, тоже не подарок: полы скрипят, батареи греют только зимой, если у них настроение, а из кухни вечно пахнет машинным маслом, потому что я и дома что-то чиню. Но это моё. Родители оставили. Отец тоже был механиком, ходил на сейнерах, потом на транспортниках. Мать работала в порту диспетчером. Так что море у меня в крови с детства. Я и не помню, когда решил, что пойду в моря. Просто пошёл, и всё. Сначала мореходка, потом срочка, потом опять море. И так — почти двадцать лет.

В мореходке, кстати, было интересно. Нас, курсантов, гоняли не только по теории. Была практика на паруснике. На «Палладе». Настоящее парусное судно, учебное. Вот там я впервые и понял, что такое парус, ветер и качка. Мы ходили по Японскому морю, ставили паруса, драили палубу, вязали узлы. Тогда я, молодой пацан, думал: «Ну и зачем мне это? Я же механик, моё дело — двигатель». А теперь, спустя годы, понимаю: всё в жизни пригодится. Особенно если тебя занесло в другой мир, где нет дизелей, а есть только паруса и дерево. Но об этом позже.

Семья? Ну, как семья. Жена. Бывшая. Развелись. Ушла, пока я был в рейсе. Но ушла не просто так, а с размахом, по-женски, с планом, который зрел, как циклон над Японским морем.

Была у нас дача. Ну, как дача — шесть соток в черте города, на сопках, откуда видно залив. Участок ещё мой отец получил в девяностых. Я на нём два раза в год шашлыки жарил да траву косил. А жена, оказывается, всё это время, пока я в рейсах пропадал, строила там дом. Серьёзный. Тёплый. Со всеми удобствами. Бригаду наняла, материалы заказывала, проект сама нарисовала. И не пустой сарай, а настоящий дом — с отоплением, с верандой, с камином, с видом на залив. Я приезжаю из рейса, открываю дверь квартиры, а мне на стол — заявление на развод и бумаги на дом. И записка: «Саша, так будет лучше. Дом я построила. Мы с Кирой переезжаем. Ты не против?».

Ну, я постоял, покурил на балконе, посмотрел на ржавые качели во дворе и подумал: «А чего я, собственно, хочу?». Хочу, чтобы сын жил в нормальном доме, а не в старой двушке с вечно капающим краном. Хочу, чтобы жена не смотрела на меня как на пустое место, которое иногда привозит деньги. А я так и буду в море. Мне этот дом — как собаке пятая нога. Участок? Ну, земля. Но я на ней всё равно только траву косил. А она на ней дом построила. Своими руками, своими нервами, своими планами, пока я в машинном отделении масло менял. Так что — пусть забирает. И дом, и участок. Я подписал. По-мужски. Не потому, что слабак. А потому, что смысла воевать нет. Война с женщиной, которую ты когда-то любил, — это война, в которой победителей не бывает. Только злые, уставшие и с потраченными нервами. А у меня этих нервов и так немного осталось.

Так и развелись. Квартира — моя. Дом с участком — её. Сын — взрослый, сам решил, где жить. Решил с матерью. Не осуждаю. Дом и правда хороший. А у меня — двушка на Эгершельде, где из окна видно только соседний двор и ржавые качели. Ну, и море, если встать на табуретку и выглянуть между домами. Но я не встаю. Зачем?

Сын Кирилл. Восемнадцать лет. Учится в ДВФУ на программиста. Живёт с матерью. В том самом доме. Звонит, когда деньги нужны. Приезжает раз в пару месяцев, жрёт из холодильника и уезжает. Говорит: «Пап, ты не переживай, дом реально хороший получился». Я киваю. А что ещё делать? Дом и правда хороший. Жена у меня, как выяснилось, не просто так всё это время молчала. Она строила. А я — в море ходил, деньги привозил. Вот и построила. На мои деньги, между прочим. Но кто теперь разберёт. Да и не хочу я разбирать. Честно. Устал.

Так и живу. В квартире. Один. Вроде и своё жильё, а вроде и не рад. Потому что одно дело, когда ты уходишь в рейс и знаешь, что тебя ждут. И совсем другое, когда возвращаешься в пустую квартиру, где пахнет пылью и одиночеством. Раньше хоть жена встречала. Потом перестала. Потом сын подрастал, встречал. Потом и он перестал. А теперь и встречать некому. Пришёл, разулся, поставил чайник. И тишина. Только холодильник гудит да за окном ветер свистит. Владивосток — он такой: ветер, море, туманы. И одиночество. Особенно если ты моряк и большую часть жизни проводишь в железной коробке посреди воды. А на берегу тебя никто не ждёт.

Ладно. Это всё лирика. Жизнь — она как море: то шторм, то штиль. И я к своим тридцати восьми знаю одно: не ной. Делай, что должен, и будь что будет.

Расписание дня у меня простое. Если в рейсе — смена в машинном, вахты, обходы, ремонт, отчёты. Если на берегу — встаю рано, бегаю по набережной, потом в порт, на склады, с поставщиками ругаюсь. Вечером — домой, ужин, телевизор. В выходные — гараж, рыбалка, баня. Всё как у людей. Ну, кроме того, что я не знаю, зачем мне всё это. Но не ною. Некогда.

Люди во Владивостоке — как погода: то солнце, то шторм. Но в основном — нормальные. Портовые, рыбаки, моряки, студенты, военные. Все куда-то спешат, все чем-то заняты. У подъезда на лавочке — три бабушки. Всегда сидят, всегда здороваются. Одна спрашивает, как дела. Вторая — как жизнь. Третья — когда уже женюсь. Я отвечаю: дела нормально, жизнь идёт, жениться не собираюсь. Они кивают, вздыхают и опять здороваются, когда я возвращаюсь. Ну, нормально. Ритуал такой. Три бабушки — как три сестры судьбы, только вместо нити — семечки и разговоры про погоду. Я не навязываюсь. Здороваюсь, и хватит.

Природа у нас — море, сопки, тайга. Воздух солёный, ветер свежий. Летом — бухты, пляжи, шашлыки. Зимой — лёд, но не такой, как в Сибири, а мокрый, слякотный, с ветром, который продувает до самых костей. Но я люблю. Родина. Тем более что роднее у меня ничего и не осталось. Только эта земля, это море и эта квартира с вечно капающим краном.

Погода в тот день была... обычная для сентября. Ветер, дождь, туман. Я торопился в порт — судно должно было отойти через пару часов, а я ещё не забрал документы и не попрощался с сыном. Ну, как попрощался — хотя бы позвонил. Настроение было дёрганое: в порту сорвали поставку запчастей, капитан орал, кок опять сжёг кашу. А я ещё и поскользнулся на мокром асфальте, чуть не растянулся прямо у ларька с шаурмой. Потом побежал через дорогу, потому что светофор мигал жёлтым, а мне казалось, что успею. Выскочил на пешеходный переход, как дурак, не глядя по сторонам. И тут — свет фар, визг тормозов, удар.

Дальше — вспышка. Тишина. И темнота.

А когда я очнулся — потолок был не мой. И комната была не моя. И вообще всё было не моё.

Глава 2.

Очнулся я не от крика чаек и не от запаха моря. Очнулся от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо и орал в ухо:

— Эй! Эй, Юнга! Подъём, у нас там палуба не драена, а ты валяешься, как мешок с балластом! А ну встал, пока боцман не увидел!

Я открыл глаза. Надо мной был потолок. Деревянный. С балками. И он плавно покачивался. Не так, как у меня в квартире после трёх бутылок пива, а по-настоящему, по-морскому. Я прислушался: где-то наверху хлопал парус, скрипели снасти, и волны били в борт. Пахло смолой, солью и старым деревом. И ещё — мокрыми канатами. Этот запах я ни с чем не перепутаю.

— Какая шхуна? — прохрипел я, пытаясь сфокусировать взгляд на лице парня, который надо мной нависал.

— «Каштан». Шхуна «Каштан». Ты чего, башкой ударился? Мы ж вчера из порта вышли. Или ты уже забыл, как тебя на борт принимали?

Я сел. Голова закружилась, но не от качки, а от того, что я вдруг понял: я не знаю этого парня. Не знаю эту каюту. Не знаю эту шхуну. И вообще — я не помню, как сюда попал. Последнее, что я помнил, — свет фар, визг тормозов и удар. А тут — какая-то шхуна «Каштан», и парень с лицом, как у молодого матроса, который уже три дня не спал и драил палубу до дыр.

— Слушай, — сказал я, ощупывая голову, — а ты кто?

Парень отшатнулся, как будто я спросил его, не хочет ли он прогуляться за борт.

— Я — Клим. Твой напарник. Ты — Александр Горюнов, юнга. А если точнее — младший юнга, потому что я старший. И если ты сейчас скажешь, что забыл и это, я тебя прямо здесь огрею багром и спишу на контузию.

Я потрогал затылок. Шишка бала. И немаленькая. Но не это меня беспокоило. Меня беспокоило, что я, Александр Горюнов, судовой механик из Владивостока, тридцать восемь лет, двадцать лет стажа, лежу в каюте шхуны «Каштан» и, судя по всему, теперь числюсь юнгой. Младшим. Юнгой. Младшим юнгой. И, судя по рукам, которые я наконец разглядел, — мне теперь шестнадцать. Шестнадцать лет! Руки тонкие, плечи узкие, голос, кажется, ещё ломается. Тело — подростка, а внутри — мужик с седыми висками и стажем работы в машинном отделении.

И тут в голове всплыли обрывки чужой памяти. Ну, как чужой — теперь уже моей. Пацан, в теле которого я очутился, тоже был Александр Горюнов. Сашка. Шестнадцать лет. Родился в глухой деревне где-то в предгорьях. С детства слушал рассказы заезжих моряков, смотрел на старые карты, которые висели в деревенской таверне, и мечтал о море. Мечтал так сильно, что в шестнадцать собрал узелок, вышел из дома на рассвете, пока мать спала, и пошёл по тракту в город. Шёл три дня. Ночевал под открытым небом, жрал краюху хлеба, запивал водой из ручьёв. Пришёл в портовый город, худой, голодный, но счастливый, и сразу — в порт. Там увидел шхуну «Каштан», подошёл к капитану и сказал: «Возьмите юнгой. Я всё умею. Ну, почти всё. Научусь». Капитан посмотрел на него, усмехнулся в усы, но взял. Так Сашка Горюнов стал юнгой. Младшим. А уже на борту, от усталости, от качки и от того, что три дня почти не ел, — хлопнулся в обморок и упал неудачно, стукнулся затылком. И вот тут-то я и очнулся. В его теле. В его жизни. В его мечте.

Я поднял руку, повертел перед лицом. Потом посмотрел на свои ноги. Потом на Клима. Потом снова на руки. Отлично. Просто замечательно. Я не просто попал в другой мир. Я попал в него в теле шестнадцатилетнего пацана, который сбежал из дома ради моря, нанялся юнгой на парусную шхуну со смешным названием «Каштан» и теперь лежит в каюте с шишкой на затылке. А я, мужик с двадцатилетним стажем, теперь должен делать вид, что я — это он.

— А почему я юнга? — спросил я, хотя уже догадывался, что ответ мне не понравится.

Клим уставился на меня, как на дурака:

— Ты сам пришёл. В порту. Подошёл к капитану, сказал, что море любишь и готов работать за еду. Капитан посмотрел на тебя, на твои руки, вздохнул и взял. А ты через час, как на борт поднялся, — хлоп, и готов. Боцман сказал: раз такой хлипкий, будешь юнгой. А я — твой наставник. Так что вставай, и пошли. Палуба сама себя не выдраит.

— А что с палубой? — спросил я, потому что привычка работать взяла своё, даже если теперь я официально не механик, а младший юнга.

— А вот это уже разговор, — оживился Клим. — Пойдём, покажу. Только не падай. А то у нас качка, а ты после вчерашнего, как говорят в порту, «не в форме».

Я встал, держась за переборку. Каюта была тесная, но жилая. Койка, рундук, маленький стол, керосиновая лампа на переборке. Иллюминатор круглый, с латунной рамой. За ним — серое небо и море. И чайки. Обычные чайки. Они орали, как и положено чайкам, — громко, противно и без всякого уважения к тем, кто в море. В общем, как в любом порту.

Мы вышли из каюты в узкий коридор, а оттуда — на палубу. Ветер встретил меня сразу: солёный, холодный, с запахом мокрого дерева и смолы. Палуба была деревянная, выскобленная, но уже успевшая намокнуть под утренней моросью. Клим шёл впереди, широко расставляя ноги, как ходят все, кто родился на палубе, а не на суше. Я шёл за ним, стараясь не поскользнуться и не показать, что меня всё ещё мутит. Но тело было молодым, лёгким, и качка переносилась легче, чем я ожидал.

И тут я поймал себя на мысли, что я, кажется, знаю, куда смотреть. Нет, не потому, что я моряк. А потому, что пацан, в теле которого я теперь жил, тоже кое-что знал. В его памяти, как старые потёртые картинки, всплывали обрывки: он в деревенской таверне, слушает моряка, который рассказывает про паруса. Он сидит на берегу и чертит палкой на песке схему: вот мачта, вот рея, вот ванты. Он ночью при свече читает какую-то потрёпанную книжку про устройство парусных судов, которую выменял у бродячего торговца за три куска вяленого мяса. Сашка, оказывается, не просто мечтал о море. Он готовился. Изучал, как называются снасти, как ставят паруса, как вяжут узлы. Понимал, конечно, далеко не всё, но базу знал.

И у меня, взрослого Александра Горюнова из нашего мира, тоже были эти знания. В юности я увлекался историей парусного флота. Читал книжки, смотрел фильмы, даже модели собирал. Знал, как называются снасти, как ставят паруса, как вяжут узлы. Тогда это было просто хобби, а теперь — спасательный круг. Потому что, когда Клим начал мне объяснять про грот-мачту, про ванты, про бак и ют, я не просто слушал. Я вспоминал. Сразу с двух сторон: и свою старую память, и Сашкину. И от этого становилось чуть легче. Как будто у меня в голове была инструкция, которую я знал всегда, но почему-то забыл. А теперь она снова всплывала.