Читаем Иван и Данило онлайн бесплатно
Стоит в лесу дом. Живут в доме Иван Семипалатинский и Данило Перекати-Поле. Иван рубит дрова да правит печь. Данило за добытчика. Как сядет зимой солнце, так, хрусть-хрусть шаги по снегу, да ветки трещат. Иван в окошко выглядывает – и верно: бредет в сумерках между елей Данило с мешком на спине. «Ну, брат Иван, топи печь, смотреть будем – что Бог послал». – «А и так уж, Данилушко, горяча, знай себе – брык на лавку да хлебай шти». А после садится прямо на пол, мешок посредине, и начинает тягать.
«Вот, брат Иван, полезная вещь перепелка».
«Вижу, Данилушко».
«А вот, к примеру, хлеба буханка».
«И то правда, Данилушко».
«А вот тебе спичек заначка да папирос пачка».
Так и сидят до вечера. А мешок большой, в два горба.
«А это, брат, подзорная труба»
Выйдут на крылечко, наставят трубу и небо и смотрят и свое удовольствие.
«Никак, Данилушко, спутник летит?»
«Не спутник, брат, а пришельцы на тарелке».
«А пришельцы, так и хорошо, что пришельцы».
Зайдут опять в избу.
«А это неужто, Данилушко, грамофонт?»
«Он самый, брат Иван»
Заведут грамофонт, за руки возьмутся и пляшут, как дети малые. Напляшутся так, что стол своротят. Садятся чай пить да разговоры разговаривать. Напьются каждый по ведру. Выйдут напоследок на снежок, вокруг избы обойдут. В лесу тихохонько, только филин пролетит, ветку крылом заденет.
«Ну, Данилушко, спокойной тебе ночи».
«И тебе, Ваня».
Лягут – один на печку, другой на лавку. «Премудрый Соломон, приснись прекрасный сон». И тихо в доме.
Это зимой. Летом другой коленкор. Не спится в доме, сидят оба на крылечке.
«Сказывал кум Родион, что хозяин и лесу балует».
«Истинно правда, Данилушко. Да вон и сам послушай…»
Сидят, слушают. А в лесу то прутик треснет, то кустик хрустнет. Хмыкает кто-то. То далеко – жалобно так, то близехонько – как бы со строгостью.
«А может, Ваня, то лось гуляет?»
«Да нет, Данилушко, лось коровой мычит. А хозяин – он и есть хозяин».
Смотрят. Дальше слушают.
«Слышь, Bаня, а кто это хрумкает?»
«А это, Данилушко, птица коростыль прилетел. Сидит на ветке, шишки ест, шелуху выплевывает».
«Это что ж – серенький такой? С кулачок?»
«Нет, Данилушко, коростыль – он бурый. Да и размером – ну, не со свинью, но с полсвиньи точно будет. Французская птица».
«Как так, брат Иван, французская?»
«Он, Данилушко, к нам в лес из города Парижу гость. Живет он там на главной улице, свил гнездо на дереве Крокет. Ходят внизу под деревом тамошние жандармы, охраняют гнездо. А как листочки полезут, так он выберет ночку потемней и поминай как звали. А в газетах пишут – опять, дескать, ле коростыль изволил нас покинуть. И разъезжаются ихние академики со своими приборами по разным странам, ищут уникальную птицу. А невдомек, что он лесочком да перелеском, тут под кустиком заночует, там в дупло схоронится – и к нам в лес. Тут ему летом и раздолье».
«А потом он, брат Ваня, как же?»
«А как, Данилушко, дожди пойдут, так он заплачет горькими слезами и обратно к себе на дерево Крокет. И несладко ему там, да здоровье его – даром что с полсвиньи – хлипкое. И сидит себе до следующей весны на дереве Крокет, кушает булки и смотрит сны, как обратно к нам прилетит».
Задумается Данило о судьбе французской птицы, думает-думает, глядишь и задремлет. А Иван сидит себе и вроде не смотрит, а все видит и вроде не слушает, а все слышит. Вот пичуга ночная цыркнула – Иван знает, какая и почему. Вот хозяин фыркнул – старый пень увидел, гнилушки светятся, а он к ним примеривается, зачем, дескать. Вот ветерок дунул – и вроде бы ерунда такая, так, движение воздуха, а Иван сидит и ухмыляется про себя: знает, что просто так ничего не бывает. Так и сидит, пока звезды не начнут меркнуть. Посидит еще, и Даниле – тихонько, на ухо: «Вставай, Данилушко, пойдем-ка по грибы».
Не стало больше в доме места, некуда Даниле новые монплёзиры класть.
Порешили построить длинный сарай, чтобы каждую штучку – на гвоздик, каждую фитюлечку – на полочку, а что посерьезнее, так и шкап с окошками сладить.
Выходит спозаранку Иван из дому, топор в руки и знай наших. Даниле во сне все слышится – тук да тук, а что за тук – непонятно. Проснулся, глядь в окошко, а уж полсарая стоит. «Погоди, кричит, подсоблю». Пока штаны натягивал да кусок хлеба в рот засунул, выбегает, а уж две трети сарая во дворе. Едва успел – приделал крышу, да зато так ловко, будто сама выросла.
Сели во дворе под дерево, сидят – душенька довольна. Прилетела птица грач, поклевала крышу и улетела несолоно хлебавши. После обеда начали перетаскивать монплезиры; не много, не мало – таскали два дня. Опять-таки хорошо – в доме просторнее, а в сарае каждая штучка на гвоздике, каждая фитюлечка по полочке, а что посерьезнее – стоит в шкапу с окошками. Один конец, отгородили Даниле под рабочее дело – поставили столы да верстаки. Теперь есть куда и складывать всякое, есть где и наукой заниматься.
Пошли ночью спать. Легли, а за окошком – оба слышат – фук, фук. Данило даже к окошку подскочил, да только сарай из окошка плохо видно. А Иван с печки посмеивается. «Слышь, хозяин пришел смотреть, что за хоромы стоят». – «Ну и как?» – «А ничто, Данилушко, посмотрит да и уйдет. Не его это ума дело, а проверить обязан».
Так почти до утра фукал да кряхтел. Но тронуть ничего не тронул; действительно, не его ума дело.
По примеру кума Родиона, Данило отправился в странствие. Долго ли, коротко ли, а выходит Иван днем к роднику за водой – глядь, Данило по тропке шагает. Весь черный, глаза да зубы сверкают, довольный. Выпили с дороги чаю, рассказывает.
«Был, брат Иван, на Севере. Там большие горы. Стоят прямо в море, море все льдом полыхает. Во льду полыньи, в них нерпы живут, сторожат морское дно. На морском дне у них стоит Антарктида, там морское золото и воробьиный камень. Если кто этот камень настоит на теплой воде, то два года ничего не будет пить и начнет говорить по-птичьи.
Если от гор повернуть направо, то придешь в пустыню, за пустыней горелый лес. Там человеку делать нечего. А если налево идти, то сначала тоже пустыня, но немножко, а потом стоит электростанция. На электростанции в будке живет монтер, ну вот как мы с тобой, но совсем один. Он через это и говорит плохо, но если попривыкнет, то все понимает. Я у него пожил немного, а он меня учил, как строить машину».
«А что за машину, Данилушко?»
«А, говорит, самую главную на текущий момент машину. Называется Яблочная Машина Дарья».
Данило мешок развязывает и вынимает картонку, а там закорючки да буквочки. «Вот, брат Иван, всю монтерскую премудрость я тут для памяти обозначил, так что мы столы да верстаки не зря в сарае прилаживали. Построим и мы Яблочную Машину Дарья».
Сказано – сделано.
Висит над столом бумага с монтерской премудростью, лежат некоторые приспособления. Даниле, ему виднее, как Машину изготовлять, а по кустарной части Иван всегда поможет, если надо. Делается Яблочная Машина Дарья в сарае у Ивана с Данилой, а как дойдет до победного конца, то и мы с вами это дело заметим.
Только солнышко с глаз долой, сидят Иван с Данилой в избе, гоняют чаи да слушают из грамофонта последние известия. Стук в дверь. «Так что же, заходи, коли хороший человек».
Заходит. Пегий весь, в поддевке с ремешками да пуговицами, но лицо благообразное. Поставил саквояж у печки: «Здравствуйте, хозяева, я турист». – «И ладно, турист так турист, садись с нами чаи пить».
Сидит, пьет, зыркает глазами. «Не боязно, говорит, в такой глухомотине одним?» – «А чего нам, мил человек, бояться. Здесь у нас тихо, радостно. Зверь дурного не скажет, а человек не дойдет, а коли дойдет, так уж видно не просто так».
Призадумался.
«А как тут у вас, говорит, производится гомеопатия?»
Данило – на Ивана, Иван – на Данилу: «Что за гомеопатия?»
А тот смеется, этак диковато.
«Гомеопатия, говорит, такое устройство для сугрева и чтобы захорошело. Опять-таки уничтожает микроба». – «Да мы, человек хороший, и так в тепле, в хороше. А что до микроба, так он свою службу держит, мы свою, у нас мир да совет. Не за што нам его бить».
Турист покашливать начинает.
«А что, говорит, за служба у вас такая?»
«А такая, милок, и служба, что грибы чаем, орехи сохраняем, всякие травки в чай кладем, листочкам да корешкам счет ведем. Придет лось, расскажет что вкривь, что вкось; прибежит белка, расскажет где мелко. Прискачет мангуста, скажет – что-то в лесу пусто; выйдем на полянку, выкопаем ямку, было пусто, теперь станет густо. Подует ветер, расскажет, что есть на свете; журчит река, несет вести издалека. А мы кашу едим, друг на друга глядим, если где что не так – кидаем пятак, твой черед идти восстанавливать».
А Данило встанет; а еще, дескать, Яблочную Машину Дарья строим.
Глядят на туриста, а турист уж кривулем пошел. Какая-такая машина Дарья?
«Как же какая? Построим, будет себе работать. А работа у ней простая – что в мире не так, поправлять себе потихонечку. Да что говорить, вон в сарае стоит, выдь поглянь».
А из туриста уж жерди столбом полезли.
«Где, говорит, ваш сарай?» – и смотрит, как ерш на сковородке. – «Да вон, во дворе». Он – к двери, открыл, да и замер, как вкопанный. «Кто это там у вас по двору вашему кренделями ходит?» Иван в окошко смотрит. «Глянько-то, Данилушко, никогда не видал – хозяин вприсядку пляшет». Данило с лавки прыг – и точно. «Ну, Ваня, дела. Никак Яблочная Машина Дарья работать зачинает».
Взялись за руки и – без всякого грамофонта – пошли плясать по всей избе. От радости даже про гостя забыли. А тот стоит, лбом в притолоку уперся и мычит что-то. Долго мычал. Потом к Даниле о Иваном повернулся, в ноги поклонился.
«Простите, говорит, не знал вашей силушки».
«Да какая, турист, у нас силушка. Вот земля стоит, вот ветер дует, вот ручей журчит, вот огонь горит. А наша служба – сердце к этому приложить. Приложишь и слышишь – надо, брат Ваня, помочь. А отчего не помочь, раз руки есть. Начнешь делать, смотришь – а тебе все, что на свете есть, на свой манер подсоблять начинает. Так и живем – вместе».
Другой раз идет Данило с добычей к дому. А только-только первые листочки желтеть начинали, солнышко к вечеру клонится, благодать. Дорога тихая; а мешок тяжеленный как раз на зиму новые валенки с галошами.
Умаялся, сел спиной к дереву, глаза прикрыл – отдыхает. Сидел, сидел – вдруг чувствует: не один я тут сижу. Раскрыл тихонько один глаз – ничего. Дорога, кустики, солнышко вечернее. Раскрыл тихонько другой – ничего. А все равно – не один, хоть ты тресни.
Потом видит – сбоку в кустиках то ли тени морочат, то ли марево какое. Ждет, не шелохнется. Долго ждет. Постепенно тени складываются так, будто сидит кто. То ли зверь, а только ближе к человеку, только маленькому, с булку, Да и то сказать – вроде человек, а вроде нет, так, не пойми что. «Кто же такой?» – думает про себя Данило. А в голове словно шепчет кто-то, но без звука – Сван.
«Ишь ты, – думает Данило, – Сван, Что за Сван?». «А вот так… Сван – и все тут».
А сидят все неподвижно. Данило сидит и человек тоже. То есть – вроде человек.
«Сван, – думает Данило. – Сван… Откуда такой Сван?» – А на это ему – никакого шепота, а представляется вдруг, как будто что-то – давным-давно. И что – непонятно, но уж так давно, что душу захолаживает. И так печально становится, как будто ни головы, ни тела, ни дома, ни крова, а только – долго, долго… И словно бы что-то и было, но так давно, что уж и неважно, было или нет; и уже и не одиноко, а вообще как-будто и нет никого. Одна видимость, пустая игра света. Даже и слова такого нет.
Сидит Данило, и словно бы и его нет, легкий-легкий стал. Чувствует запах дыма от печки, чувствует, как солнышко на листочках играет, как Иван шти варит, как Машина Дарья в сарае стоит, яблоками из того угла пахнет. И все у него этак складно получается – и он тут, и Сван, и дым из трубы.
Потом все прошло. Сидит он опять у дерева на пустой дороге, солнце село, до дома рукой подать.
Пришел домой. Иван и вправду шти варит.
«Вот, Ваня, такое дело примнилось…»
«А и не примнилось вовсе, Данилушко. Есть такое, да только названия ему никакого нет. А что встретил его – хорошо. В природе – оно все к какой-нибудь пользе сложено».
Был и другой случай. Вышел ночью Данило из избы, сделал свои дела и пошел глядеть – что и где. Затаился под елкой, смотрит – как луна светит. А на другом конце поляны вдруг будто идет кто-то, беззвучно, качается. Длинный-длинный и голову на грудь свесил, как верблюд. Прошел – и ничего, как и не было его. Даже Ивану забыл поутру рассказать, только через месяц вспомнил.
А еще раз сидит в доме один, вдруг слышит: «Фея Внутреннего Гуся». И все. Ничего не понял, решил, что примерещилось.
Если хорошо поискать, то и до сих пор можно найти в мире древнюю вещь.
Иван пошел далеко за омуты и раскопал одну – нечаянно – под холмом. Соскоблил землю как мог, ухватил за бок и домой. Поставил на лавку под дерево, ждет, чтобы Данило пришел, объяснил ему про находку.
Пришел Данило с мешком, поставил было наземь, видит – Иван сидит, как новый чайник, на лавку пальцем кажет.
«Вот, Данилушко, и я монплезир нашел». – Поглядел Данило и тоже сел. Так и сидят молча. Потом Данило встал, походил вокруг. Послюнявил палец, потер сбоку, сковырнул грязи комочек.
«Знаешь, брат Ваня, не видал я такого никогда. Давай, что ли, в ручье помоем». Отмыли с нее солидно земли, опять принесли, поставили. Стоит себе. Данило с одного боку подберется, с другого – не понять. А то, как художник – к крыльцу отойдет, сощурится; голову откинет и пальцами в воздухе шевелит. А Иван присел на корточки и головой вертит: то на вещь, то на Данилу.
Уж вечер близится.
«Знаешь. Ваня, не понять никак».
«Оставим-ка тут ее на ночь. Утро вечера мудренее».
Оставили, пошли в избу кашу есть. Потом за чай сели – а все неспокойно. То один, то другой исподволь норовят в окошко глянуть – как там.
А на дворе темно. Ничего не видно.
Легли спать. Не спится. Ворочаются. Данило терпел-терпел, не выдержал, говорит: «Интересно, как там она?» А Иван – с лавки: «Да вот и я, Данилушко, думаю…»
Запалили лампу, выходят. Из-под дерева кто-то фырк – и за угол. Хозяин, значит, тоже засурьезнился про вещь. А сама она стоит себе на лавке, никакого виду не подает. Интеллигентный предмет, хотя и непонятно что.
Так всю ночь и маялись. Утром выходят – а в природе такая благодать, как будто все часы встали и радио выключилось. Травиночка стоит к травиночке, лепесточек к лепесточку, как на подбор, каждая росинка брильянтом лежит, ветер на деревьях листочками шепчет. Солнышко сквозь зеленые веточки светит, и слова такого нет, чтобы сказать про это, да и незачем.
А среди прочего стоит на лавке древняя вещь, да и что, собственно? Хорошо стоит.
Чтобы лавку не занимать, Иван из леса пенечек сухой оттягал, отпилил ровнехонько. Стоит теперь вещь у входа в сарай, ну, чисто как в музее.
