Читаем Итоги № 48 (2013) онлайн бесплатно

Шоковый терапевт

/ Политика и экономика/ Спецпроект

Андрей Нечаев — о том, как сандалии и водка развалили Советский Союз, про сепаратизм в головах и голод в Питере, о мифах и реалиях первого года жизни новой российской экономики, о пистолете в вазе и ненужных танках в тайге, а также о том, почему колбаса дороже свободы

Реформам Егора Гайдара уже более двадцати лет. «Шоковая терапия», через которую пришлось пройти практически развалившемуся постсоветскому хозяйству, до сих пор вызывает бурную дискуссию: мол, правильным ли путем пошли товарищи либералы? Андрей Нечаев — министр экономики в команде Гайдара — не понаслышке знает, с чем столкнулась новая Россия в первый год своего существования.

— Андрей Алексеевич, вроде и с поста руководителя банка ушли, а на заслуженный отдых, как видно, не собираетесь. В социальных сетях до поздней ночи общаетесь, партию организовали.

— Я твердо решил умереть на рабочем месте. К тому же мне такую пенсию назначили, что на нее просто трудно прожить.

— Вы из семьи потомственных трудоголиков?

— Я из классической семьи служивых интеллигентов с невысоким уровнем достатка. Мой отец всю жизнь проработал в Московском электротехническом институте связи, мама — в библиотеке МГУ. Воспитывала меня бабушка, известный педагог и заслуженный учитель республики. Когда у меня еще в период работы в советской Академии наук вышла первая книжка, я ее посвятил памяти бабушки. Мы долгое время жили в коммунальной квартире на Таганке. Правда, соседствовали с нами дальние родственники, поэтому у нас не было присущих коммуналкам бытовых конфликтов.

— Как вас в экономику занесло?

— Однажды мама увидела объявление на дверях библиотеки о том, что начался прием в вечернюю экономико-математическую школу при экономфаке МГУ. Предложила пройти тесты: мол, попробуй, а дальше сам решишь. Я сходил, поступил и два года отучился параллельно с немецкой языковой спецшколой. К слову, владение этим языком мне очень помогло потом в жизни и даже на госслужбе. Жители Германии очень трепетно относятся к тем, кто владеет их малораспространенным языком. Поэтому я верю, что они, может, даже и критически относясь к политике Путина, вполне искренне симпатизируют ему лично.

Занятия в экономической школе вели студенты и аспиранты. Все в ней держалось на их энтузиазме, и поэтому было достаточно интересно. Например, нам рассказывали о различных экономико-математических моделях, которые, как считали ученые во второй половине 60-х — начале 70-х, могут изменить управление хозяйством страны. Я в это поверил и поэтому поступил на отделение экономической кибернетики экономфака МГУ, а затем окончил и его аспирантуру.

Уже в аспирантуре произошла трагическая история. Мой одногруппник и близкий друг Миша Алексеев — сын Людмилы Михайловны Алексеевой. Их в то время как раз высылали из СССР. Мы дружили, он даже был свидетелем на моей первой свадьбе, я пришел его проводить. Какой-то «добрый» человек настучал об этом в партком, в результате чего меня вызвали и подвергли всевозможным воспитательным акциям. В итоге, когда после аспирантуры я подписал официальное распределение на кафедру планирования, партком меня зарубил. Не помог и тот факт, что за меня ходили и просили два членкора, которые потом стали академиками, — Станислав Сергеевич Шаталин и Александр Иванович Анчишкин. Что интересно, наш факультет тогда возглавлял будущий известный демократ Гавриил Харитонович Попов. Так вот Анчишкин и Шаталин к нему и ходили просить. Попов лишь разводил руками и говорил, что якобы ничего сделать не может: партком против.

Теперь я даже рад, что меня не взяли на работу в университет. Может, до сих пор был бы просто профессором, а так прожил яркую, интересную жизнь, став и профессором тоже.

— И вы перешли в Центральный экономико-математический институт Академии наук СССР.

— Да, сначала в ЦЭМИ, а потом из него выделили Институт экономики и прогнозирования научно-технического прогресса, созданный на базе нашего отдела. Реально я начал работать в ЦЭМИ еще в бытность аспирантом. Позже Анчишкин, спасибо ему большое, взял меня туда на работу после того, как передо мной закрылись двери экономфака. Отработал там целых 15 лет.

— Чем занимались?

— У меня было два совершенно разных направления. Одно связано с исследованием и прогнозированием структуры экономики на основе межотраслевых моделей, за которые Василий Васильевич Леонтьев получил Нобелевскую премию по экономике. Кстати, я с ним встречался. Он приезжал в СССР, будучи уже глубоким стариком. Шло как раз перестроечное время, и мы были в восторге от того, что началась демократизация, а он выслушал наши восторженные речи и как-то скептически произнес: «Ребята, это все, конечно, хорошо, только помните: свобода нужна интеллигенции, а большинству людей нужна колбаса». Будущее показало, что он был прав.

Второе направление моей работы было связано с так называемым межстрановым анализом. Мы старались выявить некие общие закономерности изменения структуры экономики в зависимости от уровня развития страны. Я анализировал огромные массивы статистики по СССР и развитым странам и пытался описать общие закономерности в структурных сдвигах, чтобы потом использовать их для прогнозирования развития экономики СССР. На эту тему я защитил кандидатскую, а потом и докторскую.

— В какой момент у вас сложилась полная картина состояния советской экономики?

— Наш отдел прогнозирования в ЦЭМИ, а потом Институт экономики и прогнозирования научно-технического прогресса выбивались из общего академического русла. Мы занимались не теоретизированием, а в сотрудничестве с десятками отраслевых институтов разрабатывали очень масштабный и серьезный документ под названием «Комплексная программа научно-технического прогресса и его социально-экономические последствия в СССР» на 20 лет. Она была своего рода долгосрочным планом-прогнозом развития. Работая над этим планом, я смог сформировать четкое представление о положении дел. Если коротко, то экономика была в плачевном состоянии уже к рубежу 80-х: нулевые темпы роста.

Даже нас, академических ученых, заставляли порой что-то приписывать в прогнозах, поскольку изначально они были, по мнению руководителей, слишком пессимистичными. Начальников вызывали в ЦК и говорили, что, мол, надо добавить темпов роста. Поскольку мы были людьми с собственной позицией, то зачастую писали, например, так: «Инерционный сценарий дает два процента роста. Но еще один процентный пункт может дать совершенствование хозяйственного механизма…» Писать новеллы о том, как мы будем совершенствовать этот механизм, часто поручали Евгению Ясину.

Но тогда мы еще искренне верили, что социализм можно улучшить, убрать какие-то явные глупости, попытаться инкорпорировать достижения научно-технического прогресса — то, что принято называть инновациями. Хотя и сейчас есть, и тогда была одна серьезная ошибка. Она отражается даже в термине «внедрение достижений НТП». Теперь это называется «внедрение инноваций». Что коммунистические власти, что нынешние не понимают: инновации нельзя внедрить. Они должны, образно говоря, как трава через асфальт, прорастать сами. Если есть конкуренция, если каждое предприятие пытается в ее рамках найти свою нишу и получить какую-то дополнительную прибыль за счет инноваций, вот тогда они становятся востребованы. А если вы пытаетесь их внедрить насильно, ничего не происходит.

Более того, беда в том, что у нас успех бизнеса зависит не от инноваций, а от того, как у тебя устроены отношения с государством в широком смысле этого слова — имеешь ли ты доступ к госзаказу и иным бюджетным деньгам. Эта порочная модель бизнеса, так или иначе аффилированного с чиновниками, повторяется сверху донизу — начиная с федеральных ведомств и заканчивая самым нищим муниципалитетом в какой-нибудь области. Я вот, например, помогаю одному предприятию по просьбе губернатора. Классический депрессивный район — и даже там есть свои прикормленные компании, которые получают муниципальный заказ. А учредителями в них являются главы района, их родственники...

— Простой вопрос, Андрей Алексеевич: почему рухнул СССР?

— Два главных фактора привели к экономическому коллапсу СССР: гипертрофированный оборонный комплекс и падение цен на нефть после мая 1986 года. Экономический конец СССР замаячил на горизонте, когда министр нефтяной промышленности Саудовской Аравии заявил, что его страна прекращает ограничивать добычу нефти, после чего стоимость черного золота полетела вниз. Через несколько лет Союз рухнул.

Но есть и более глубокая причина. С годами я все больше стал солидарен с баронессой Тэтчер, которая как-то заявила, что социализм, особенно советского типа, планово-административный, распределительный, — это искусственная и порочная система, которая не имеет серьезных перспектив. Она может решать какие-то локальные крупные задачи типа освоения космоса, но это все происходит за счет недюжинной мобилизации человеческого ресурса.

Социалистическое соревнование так и не стало альтернативой капиталистической конкуренции. Планово-распределительная система хорошо работает для ГУЛАГа. Я помню сетования госплановских начальников, которые пытались на базе межотраслевых моделей просчитать все до винтика. И им все время не хватало мощностей ЭВМ. Можно пошутить, что СССР погубили недостаточные мощности ЭВМ в Госплане... Если серьезно, то, к сожалению, это не так. До тех пор, пока все зависит от технологических расчетов, — все чудно. Вам нужно произвести столько-то танков, для этого нужно столько-то резины, стали, меди и так далее. Казалось бы, все правильно. Посчитай — получишь нужный результат!

Кстати, ответственно заявляю: за всю историю советской власти не был выполнен ни один госплановский ориентир, начиная с плана ГОЭЛРО. В конце концов, план всегда подгонялся под фактические значения.

Так вот, все чудно до тех пор, пока вы не сталкиваетесь с потребностями населения. Оно почему-то хочет покупать не эти сандалии, а другие. Граждане хотят иметь выбор. Один хочет потреблять водки больше нормы, а другой не хочет ее потреблять вовсе, но хочет ходить в кино и театр. Это и разбалансирует всю систему, если вы не навязываете людям потребление, как делалось в ГУЛАГе.

В общем, в институтах Академии наук мы пытались создать систему оптимального функционирования советской экономики. И даже сделали некоторый шаг вперед: мы старались ориентироваться на потребности людей, но сама модель априори предполагала, что некто — секретарь ЦК КПСС или представитель Госплана — знает, что именно нужно людям для счастья. В этом и крылась концептуальная ошибка. Люди-то разные...

— Вы с энтузиазмом встретили горбачевскую перестройку?

— Конечно, я был в абсолютном восторге! Ведь на фоне концептуальных ошибок Горбачева было устранено огромное количество откровенной дури: цензура, ограничение свободы информации, передвижения, стукачество и так далее. Вот случай. Я прихожу в наш отдел в академическом институте и вижу машинистку, которая просто рыдает. Что случилось? «Меня не пропустили в турпоездку в Болгарию!» — отвечает она. Шесть лет ждала эту путевку по профсоюзной линии. А для выезда надо было пройти в райкоме партии комиссию старых большевиков. Они ее спросили, кто генсек Иракской компартии. Ладно бы она сказала, что просто не знает, — так нет, она еще и заявила, что знать не хочет. Мол, зачем мне это надо, я ведь отдыхать еду в Варну. Ей сказали, что такой несознательный человек не может ехать по турпутевке в Болгарию…

Я с величайшим уважением отношусь к Горбачеву. Конечно, он допустил ошибки в области экономической политики. Из уважения к нему мы не говорили, что горбачевское правительство фактически все и развалило. Теперь у многих граждан перепуталось в голове, что было сделано при Гайдаре, а что произошло до него — это и павловская денежная реформа, и замораживание вкладов населения в Сбербанке, и полный развал бюджета, и прочее. В общем, я двумя руками поддерживаю перестроечный период с точки зрения политических изменений. Но дело в том, что в то время произошел катастрофический разрыв между политическими и экономическими реформами. Было сделано огромное количество ошибок, которые привели к краху 1991 года.

— Вас привлекали для работы в советском правительстве?

— О программе научно-технического прогресса я уже говорил. В конце 90-го Горбачев организовал под Гайдара Институт экономической политики, и тот позвал меня туда на должность замдиректора по научной работе.

Там мы и оставались до прихода в правительство, писали прогнозные аналитические исследования, которые посылали и Горбачеву, и Ельцину. Помню, я опубликовал статью в одном из последних номеров журнала «Коммунист» под названием «Промышленный кризис в СССР: механизм развертывания». Название само по себе говорит о состоянии советской экономики. Гонорара, который, к слову, был большим, увы, так и не получил, потому что дальше случился путч и журнал почил в бозе.

— Как вы познакомились с Гайдаром?

— У нас было два этапа знакомства. Когда создали Институт экономики и прогнозирования научно-технического прогресса АН СССР, туда через какое-то время пришел Станислав Сергеевич Шаталин вместе со всем своим коллективом. В него входил и Гайдар. Мы были тогда знакомы на уровне «здравствуйте». Потом он ушел в журнал «Коммунист», в газету «Правда», а я продолжил научную деятельность. Став уже директором Института экономической политики, Гайдар предложил мне место своего зама по научной работе. Ему был нужен человек, который более или менее знает реальную экономику, структурную политику, межотраслевые проблемы.