Читаем Итоги № 35 (2013) онлайн бесплатно
Ельцинский призыв
/ Политика и экономика/ Спецпроект
Дмитрий Аяцков — об экстремальном матче с «Анжи» и «племяннике» Кадырове, о шнурках Билла Клинтона и «большой восьмерке», о том, как попасть в преемники к Ельцину и не выпасть из обоймы, об особенностях президентской охоты и секретах губернаторской отставки, а также о том, в чем слабость нынешней российской номенклатуры
На визитке Дмитрия Аяцкова, одного из самых ярких губернаторов ельцинского призыва, значится: «Директор Поволжского института управления имени П. А. Столыпина Российской академии народного хозяйства и госслужбы при президенте РФ». Место расположения — Саратов. И то, что мы разговариваем с директором в бывшей губернаторской «столице», несколько выбивается из общей тенденции, следуя которой отставленный глава региона либо покидает его, либо ведет сугубо частную жизнь.
— Я никогда не стремился во власть, хотя после окончания института меня направили в колхоз, где буквально спустя три месяца проходили выборы в сельсовет — это был 1977-й, мне, соответственно, 26 лет. Круг вопросов — бабушке дров привезти, водопроводную колонку установить. Собирали сессию, утверждали бюджет. В 90-м году, когда переехал в Саратов, оказался в большой политике. Был помощником депутата Верховного Совета РСФСР, чем очень гордился. Шли бурные дискуссии — быть или не быть Союзу. Я даже выходил с предложением, чтобы Россия первой вышла из состава СССР.
— Отнюдь нет. Ведь СССР постоянно поддерживал свои окраины: Прибалтику, юг Союза — Узбекистан, Таджикистан… Центральная же Россия — Рязань, Саратов, Пенза — до последнего времени крышу только что соломой не крыла… Через какое-то время я был назначен вице-мэром Саратова — события все круче и круче замешивались: уже и Беловежские соглашения состоялись, и противостояние вокруг Белого дома разворачивалось. Осень 93-го года — двадцать лет назад дело было, а и сейчас помню, как власть попряталась от этих событий. Коммунистическая, демократическая — любая. Звонит сюда корреспондент «Интерфакса» в два ночи и пеняет мне: «Что ж у вас никакой власти по местам не сыщешь». Я ему: «Ну меня-то вы нашли».
— Обычный вопрос: как я оцениваю события в Москве. Получил ясный ответ: в этом конфликте я всецело на стороне Бориса Николаевича Ельцина, разделяю его позицию. Вскоре были объявлены выборы депутатов Госдумы, Совета Федерации (тогда еще был такой принцип комплектования сената) и референдум по Конституции РФ. Пошел в СФ самовыдвиженцем. Независимый, молодой, как тогда говорили, перспективный политик. В 94-м году я был делегирован на урегулирование конфликта между Северной Осетией и Ингушетией. До сих пор помню все горячие точки Пригородного района, который оспаривали республики. Постоянно контактировал с их лидерами — Галазовым, Аушевым, которые друг друга видеть не могли.
— Когда я уезжал туда, мне один мудрый человек сказал: «Прежде чем разговаривать с народом, нужно прийти на погост и поклониться ушедшим — молча постоять, сняв головной убор». Что я и сделал. Такие вещи на Кавказе становятся известны мгновенно; я и теперь там свой человек. И в Ингушетии, и в Осетии, и в Чечне, и в Дагестане. С 94-го я застрял на Кавказе аж по 2002 год. Был везде, в том числе и в Буденновске, когда туда вошли боевики Шамиля Басаева, захватив заложников.
— Все верно сделал. На тот момент нельзя было дать конфликту разрастись. Наших спецназовских бойцов бросали на взятие буденновской больницы без патронов, чтобы вызвали огонь на себя. Рассчитывали на то, что у Басаева кончатся боеприпасы… Никто не знал, что противник тщательно подготовился к захвату этой больницы. Так вот, когда погибли первые бойцы «Альфы», мы пошли на переговоры. Мой хороший приятель попал в сопровождение автобусов с заложниками. Он пострадал, когда начал защищать права женщин — ударом приклада ему выбили все зубы…
— Нужно было отрывать детей от войны. Мы шефствовали над Грозненским сельским районом, он считался нашим, 42-м муниципальным образованием Саратовской области. Оттуда мы вывезли почти всех детей-школьников в наши лагеря труда и отдыха, а ветеранов — в наши госпитали. Помогали чеченскому народу как могли.
— Мне сейчас ставят это в упрек: Аяцков, мол, пригрел здесь чеченцев, а они… Дело, однако, не в национальности, и я абсолютно согласен с теми, кто утверждает, что у преступника национальности нет: преступник — он и в Африке преступник…
Думали, что за два года мы решим все вопросы. Оказалось, что и до сегодняшнего дня многие проблемы не отрегулированы. Самая напряженная точка на Кавказе — Дагестан, и этого никто не отрицает. В свое время Абдулатипов был сенатором от Саратовской области, и я могу сказать, что с нынешним назначением Рамазана Гаджимурадовича мы опоздали минимум на 15 лет. Ему досталась очень тяжелая ситуация. Разрешит ли он ее? Наверняка разрешит, коль пошли такие серьезные подвижки, как арест мэра Махачкалы Амирова.
— Конечно. Помню, саратовский «Сокол» играл в высшем дивизионе, и мы поехали в Махачкалу — играть с «Анжи» на их поле. Когда наши ребята забили первый гол, около поля появились автоматчики с собаками. Пришлось вмешаться. Я говорю: «Это же спорт!» Амиров мне: «Вы должны проиграть». В результате мы выиграли, но улетали из Махачкалы очень трудно. Тогда уже было понятно, что и спорт, и бизнес, и коррупция там замешаны в одно целое. Несъедобная вышла каша…
Что греха таить: координации на Кавказе долгое время не было. Спецвойска делали свою работу, МВД — свою, армейцы — свою. И только в нулевых этими вопросами стал заниматься Путин — человек, которому в детстве ампутировали страх…
— Не знаю, но страха у него нет. А может быть, и не было никогда. Кто бы из неподготовленных людей мог сесть в истребитель и улететь на Кавказ?
— Да, летал. Но там была другая ситуация. Никто не разрешал лететь на похороны старшего Кадырова в мае 2004 года, а я сел на самолет и полетел. Приземлился в Махачкале и целый час уговаривал Магомедали Магомедовича Магомедова, главу Дагестана, поехать со мной в Чечню и проводить Ахмата-хаджи в последний путь. Он мне: «Да нет, там опасно! Там опасно!» В результате все же поехали в Грозный — я, краснодарский губернатор Ткачев и Магомедали Магомедович после длительных уговоров. Приехали в Хасавюртовский район на границу с Чечней — разрушенный мост через реку, прочая живопись. Нас встречает делегация: «Вот только что здесь обезвредили фугас». При слове «фугас» Магомедали Магомедович быстро сел в свой бронированный мерседес.
Когда в Грозном впервые шел парад в честь Дня защитника Отечества в начале 2000-х, я тоже вылетел туда, и не один — с Любовью Слиской и нашим омбудсменом Александром Ландо.
— Все продумали и парад провели на два дня раньше. Прилетели на базу в Ханкале и выяснили, что опоздали — парад проходит в грозненском аэропорту Северный, все здешнее начальство уже там. Садимся в обычный уазик и через весь разбитый Грозный, через площадь Минутка приезжаем в Северный. Парад уже закончился, все сидят по шатрам-палаткам, обедают. Мы заходим. Николай Павлович Кошман застыл с бокалом в руках: «А что это я бетономешалку не слышал? Вы как сюда попали?» Бетономешалками там называли вертолеты — ну действительно, грохот очень похож. Когда мы рассказали, что приехали на обычном уазике, он присел.
Про Чечню много могу рассказать. До сих пор туда езжу. Недавно был на десятилетии принятия конституции республики, поразился тому, как меняется Чечня — и Грозный, и вся республика. Рамзан Кадыров — достойный ученик Кадырова-старшего, зовет меня дядей, потому что мы с его отцом друг друга называли братьями. Вот это — точка роста и стабильности на всем Кавказе. Раньше у Валерия Кокова такой точкой была Кабардино-Балкария, теперь это Кадыров и Чечня. Сказать, что на Кавказе мир, еще рано…
— Конечно, нужно смотреть, как их расходуют. Но и сделано там много. Очень много.
— И там и там аппарат бессмертен. Работая губернатором, я никого из центрального аппарата не признавал. Знал президента и премьера, а больше для меня никто по большому счету был не указ. Когда поняли, что мою волю не сломать, включили аппарат, он сделал свое дело — и Аяцкова-губернатора не стало.
До 2000 года губернаторский корпус был губернаторским корпусом. Сегодня же роль региональных лидеров упала очень резко. Они стали отвечать за все, но прав у них все меньше и меньше. Прошло уже восемь лет, как я не губернатор — и я рад до смерти, что мне не дали права губернаторствовать дальше. Хоть поживу для себя. Знаю, как живет Бочкарев, тот же Радаев, Бетин, Королев, Жилкин. Был недавно в Самаре у Николая Ивановича Меркушкина — он готов босиком убежать к себе обратно в Мордовию: из того пункта А он вышел, но в пункт Б не пришел. У начальника должно быть два рычага: кадры и деньги. Ну, может быть, еще побрякушки-награды — полрычага. Если ничего этого нет, то институт неполноценен. В этом одна из основных слабостей нынешней номенклатуры.
А советская… В ЦК КПСС я, понятно, не работал. Бесперспективность Компартии в имевшемся виде понял в 1977 году, когда меня принимали в ее ряды. Мне было 26 лет, я работал агрономом, но, как всегда, не хватало механизаторов — весна, нужно обрабатывать землю. Поэтому я сижу за рулем трактора К-700. Подъезжает на мотоцикле — Иж-56 с люлькой — инструктор райкома партии, встал рядом: «Выходи». Я останавливаюсь, выхожу. «Слушай, — говорит он, — тебе надо заявление написать». — «Какое заявление?» — «Завтра на бюро райкома тебя будут в партию принимать». Я ему: «Меня-то и в октябрята с первого раза не приняли».
— И чистая правда. Дело было, наверное, лет пятьдесят назад. Октябренку, как вы помните, нужна была звездочка. Металлических с маленьким Лениным, которые позже появились повсеместно, тогда еще не было, по крайней мере, у нас в селе. Мне мать вырезала звездочку, очень красивую: была у нее красная шапочка плотного-плотного сукна. Обычно же звездочки делали из картона и потом обметывали красной материей. Когда нас принимали в октябрята, я подаю звездочку, и Зинаида Николаевна Крайнова, первая учительница, говорит: «А ты где такую взял?» — «Мне мать сделала». — «А почему она всем такие не сделала, всему классу?» — «Не знаю…» Меня не приняли в октябрята, потому что у меня красивая звездочка, а у всех такие блямбы картонные. Здорово переживал, плакал, пришел к матери, сказал. Мать пошла выяснять отношения: принесла шапочку, положила на стол и сказала: «Делайте всем, но сами». В общем, меня потом приняли.
Так вот инструктор мне говорит: «Пиши заявление в партию». — «А две рекомендации?» — «Мы уже сами все собрали. До встречи на бюро райкома — завтра в 11 утра». Заполнил, отдал, вернулся за руль, поле обрабатываю — и думаю, что инструктор, наверное, шутит: нельзя же так в партию брать. Вернулся вечером домой, думаю уже по-другому: «Елки-палки, а если не шутит? Надо же прочитать устав КПСС, вдруг спросят, а я ни в зуб ногой». Стал искать устав по всей деревне, нашел у школьного парторга. Чем больше читал, тем больше непонятно, ничего не запоминалось. Не спал всю ночь, а утром поехал в райком.
— Нет еще. Перед этим меня послали на комиссию, состоявшую из ветеранов. Фронтовики сидят, спрашивают, кто отец, кто мать. Отвечаю, что отец — фронтовик. «Ну все, — говорят. — Рекомендуем». «Елки, — думаю, — хоть бы они сказали: «Не рекомендовать его», — я тогда бы подготовился немножко, а то стыдно ведь». Время уже ближе к одиннадцати, меня зовут, захожу — и таким показался огромным райкомовский зал… Секретарь райкома зачитывает: «Вот у нас еще один захотел в партию». Захотел, понимаешь? Вот так взял — и захотел… Но стою и молчу. И тут он спрашивает: «А какая будет в этом году урожайность?» Я говорю: «Так мы еще и не сеяли, какая может быть урожайность?» — «А! В партию захотел — и ни хрена не знает!» Я опять промолчал, что не больно-то и хотел. Проголосовали за единогласно.
Вышел я оттуда пустой. Я понимаю, отцу моему давали партийный билет на Красной площади в 41-м — прямо у танка КВ, «Клим Ворошилов», с которым он участвовал в параде 7 ноября. И оттуда пошел он в бой, и воевал всю войну, в том числе на поле под Прохоровкой. Механик-водитель в годы Великой Отечественной войны жил в среднем четыре минуты боя — а он дошел до Кенигсберга. Сменил полтора десятка танков: подбивали, бросали без горючего, тонули, просто ломались, наконец. Под Кенигсбергом снесло башню прямой наводкой, из экипажа один Федор Кузьмич Аяцков в живых остался — глубоко контуженный; войну закончил в 23 года, получил один из первых орденов Отечественной войны за номером 146 — хороший орден…
В общем, я понял, что коммунизм все же не построю. Хотя идеология эффективная, не спорю.
