Читаем Итог онлайн бесплатно

Клара, под шестьдесят.

Мартин, шестьдесят с небольшим.

Крамер, шестьдесят с небольшим.

Лоренц, около тридцати пяти.

Альберт.

Спальня Клары. В комнате тишина, она лишь изредка прерывается звуками извне: смехом, звяканьем кофейной посуды, стуком мячей пинг-понга, шумом проезжающей машины, — звуками, которые обычно доносятся через открытые окна в тихих кварталах города летом, в воскресный день после обеда.

Клара. Еще нет ответа?

Мартин. Нет.

Клара. Ты давно отправил телеграммы?

Мартин. Два часа назад.

Клара. Ответ мог уже быть, хотя бы от одного из детей.

Мартин. Наверно, их нет дома.

Клара. Да. Кто же в такой день сидит дома? Лето, праздник, солнце... Может, ты не слышал телефонного звонка?

Мартин. Нет. Я все время прислушиваюсь. Разве я хоть раз пропустил телефонный звонок?

Клара. Нет, никогда, ни разу с тех пор, как мы поженились. Но я почему-то всегда боялась, что мы не услышим звонка.

Мартин. Детей нет дома, Клара.

Клара. Они поздно вернутся, может, только ночью, они увидят под дверью желтый конверт, поднимут его, распечатают, прочтут... Что ты там написал?

Мартин. «Мама тяжело заболела, хочет вас всех видеть. Папа».

Клара. Ты должен был написать: «Мама умирает, мама умирает, приезжайте».

Мартин (спокойно). Ты не умрешь, Клара.

Клара (спокойно). Я умру, и умру сегодня, сегодня... Прежде чем зайдет солнце, я буду уже мертва. Я прочла это на лице врача, почуяла по запаху его рук, они пахли моей смертью, услышала по голосу, увидела по его движению, когда он захлопывал сумку. Он скрыл от меня, что написано на этикетке ампулы. Ты это прочел, ты знаешь. Он тебе сказал? (Короткая пауза.) Ты молчишь.

Мартин. Он сказал, что положение серьезное.

Клара. Серьезное, да, оно серьезное. Я не хочу вытягивать из тебя слово за словом то, что сказал врач. Я не хочу тебя мучить, но прошу, говори со мной так, будто ты веришь, что я... что я... Ты для меня это сделаешь?

Мартин. Сделаю, хотя...

Клара (перебивает его). Не лги. Не произноси «хотя». Умирающим не говорят «хотя». И я не хочу знать, что тебе сказал, уходя, священник. Целых три минуты вы шептались там за дверью...

Мартин. Три минуты?

Клара. Три минуты и двадцать шесть секунд. Я смотрела на часы, не спускала глаз с секундной стрелки; она двигалась по кругу, все время по кругу... Почему часы всегда круглые? Ты никогда не замечал, какие они смешные, эти крошечные секундные стрелки, всегда за чем-то гонятся и никак не могут угнаться, никак. Они такие прилежные, по-дурацки прилежные, но никак не поймают того, что хотят поймать, никак. Целых три минуты и двадцать шесть секунд ты провел наедине со священником. Я не хочу знать, что он тебе говорил.

Мартин. У тебя больше ничего не болит?

Клара. Нет. Лекарство из ампулы сняло боль. Никогда еще я не чувствовала себя так хорошо, ничего не болит. Меня это даже беспокоит.

Мартин. Во время последнего приступа тебе тоже сделали укол.

Клара. Но не такой. У меня было много приступов, мне делали много уколов, но сегодня... Ты не видел его рук, когда он захлопывал сумку...

Мартин. Столько приступов, столько уколов... почему же...

Клара (прерывая его). Не будем спорить: ты это знаешь, и я это знаю. Мартин, скажи мне все, что ты хотел бы сказать, если бы не должен был ничего скрывать... (Короткая пауза.) Говори, что ты должен сказать. Тебе нечего...

Мартин. Ты знаешь, я тебя люблю. Скажи лучше ты, что я могу еще тебе дать, если... если тебе и правда так мало осталось.

Клара. Ну что ж, скажу, чего я хотела всю жизнь: я мечтала узнать до конца хотя бы одного человека на этой земле.

Мартин. Разве ты меня не знаешь?

Клара. А ты меня знаешь?

Мартин. Мы женаты тридцать восемь лет, у нас было пятеро детей, четверо из них еще живы.

Клара. Да, и еще зять, невестка и трое внуков.

Мартин. Что с тобой, Клара? Чего ты хочешь?

Клара. Я ведь сказала — мне так хотелось по-настоящему узнать хотя бы одного человека на этой земле.

Мартин. Разве ты меня не знаешь?

Клара. А ты меня знаешь? (Короткая пауза.) Мы все время возвращаемся к вопросу, на который необходимо ответить либо «да», либо «нет», но мы ничего не отвечаем.

Мартин. Мы неплохо прожили с тобой жизнь. Несколько лет, правда, было тяжелых. Сколько? Не так уж много. Но разве это была не жизнь?

Клара. Да, это была настоящая жизнь. Во всяком случае, меня миновало то, чего я с детства боялась: мне никогда не было скучно. Мы хорошо жили, даже денег и тех обычно хватало. Машина, дом, удачливые дети... кроме одного, одному из наших детей не повезло.

Мартин. Клара!

Клара (тихо). Ты меня не понял. Я думала не о Лоренце, а о Лизелотте, о моей маленькой дочурке, которую я потеряла так рано. Столбняк! Кто о нем думает, когда семнадцатилетняя девушка падает с велосипеда? На ранку кладут пластырь, — кто думает о смерти? Но смерть пришла, пришла в летний день в воскресенье, в такой же день, как нынче: на улицах было пусто, жарко и тихо... Только где-то скандалил пьяный — он напился спозаранку, — скоро крик его затих в глубине бульвара. Но я увидела смерть на лице врача, почуяла в запахе его рук, когда он перед моим лицом пощупал пульс Лизелотты... а потом на лице молодого человека, который так безудержно рыдал над могилой. (Замолкает.)

Мартин. Какова его судьба, этого Беньямина Хуфса?

Клара. Да, его звали Беньямин Хуфс. Он знал это тело, лежавшее в гробу... ее плоть. Моя дочь Лизелотта... она была такая милая, тихая девушка, но Беньямин Хуфс...

Мартин. Зачем ты меня мучаешь, Клара? Зачем?

Клара. Я не хотела тебя мучить. Прости. Тебе это причиняет боль? Меня это утешает.

Мартин. Утешает? Я в это не верю. Зачем ты это говоришь?

Клара. Потому что я все знаю. Я знала уже тогда, а четыре года спустя он сам мне признался.

Мартин. Беньямин?

Клара. Да. Он зашел ко мне, когда приехал на побывку. Мы сидели на веранде кафе, за городом. Стояла осень, день был теплый, но очень ветреный... Да, в тот год была ветреная осень. Когда он мне рассказал, я рассердилась... но и Беньямин ведь уже давно умер. Я больше не сержусь. Не грусти, Мартин.

Мартин. Моя дочь Лизелотта... Зачем ты мне это рассказала?

Клара. Не для того, чтобы причинить тебе боль. Это не должно причинять боль. Но тебе больно?

Мартин. Больно... Что значит больно... Я думал о ней каждый день, каждый день. Сейчас она была бы молодой женщиной, у нее был бы муж, дети... красивая женщина, молодая... Она была такая умница. Я часто заходил за ней в школу, брал ее с собой в кафе выпить чашку кофе или съесть мороженое; я пил пиво и читал свежий выпуск вечерней газеты. Понимаешь ли ты, что значит сидеть на террасе кафе с семнадцатилетней дочкой и читать газеты? Люди проходят мимо... вечереет... и твоя дочь смеется. Зачем ты рассказываешь мне такие вещи? Может, это все ложь, может, ты прочла неправду на лице Беньямина... может, он тебе просто соврал, сам поверил, что его желание осуществилось.

Клара. Может, ты и прав. Тебе это на самом деле причиняет боль?

Мартин. Боль? Ну да, потому что ты это мне говоришь сейчас, когда мы разговариваем так, будто ты...

Клара. Будто я умираю? Да, я умираю. Наверно, оттого я такая злая. Но я сказала тебе не со зла.

Мартин. Почему же? Почему ты мне это сказала?

Клара. Потому что я хотела узнать хоть одного человека до конца. А я не знала даже Лизелотту, мою маленькую дочку, такую прелестную, тихую девочку. Ее лицо вдруг потемнело. Под вечер, как нынче. Было лето, воскресенье, светило солнце... на бульваре горланил пьяный... Врач нес смерть на своих усталых плечах. (Короткая пауза.) Я думала о Лизелотте, когда говорила, что не все наши дети были удачливыми.

Мартин. А я подумал о Лоренце. (Пауза.) Ты была такой мрачной после смерти Лизелотты много лет подряд.

Клара. Да, я была мрачной. И злой. А ты — нет. Ты не был мрачным.

Мартин. Да, я просто горевал, я горюю до сих пор. Моя дочь, семнадцати лет. А Беньямин Хуфс... он часто ко мне приходил, пока у меня еще была адвокатская контора. После обеда он сидел наверху, в моей конторе на Оттоненвал, ты знаешь, поглядывал в окно на фонтан, на кладбище при церкви урсулинок. Он хотел стать юристом. Я знакомил его с делами, он набрасывался на них, как голодный набрасывается на хлеб. Этот мальчик...

Клара. Он умер. Ты на него еще сердишься?

Мартин. Да нет... Лизелотта...

Клара. Мне так захотелось поговорить о Лизелотте. У меня это просто вырвалось. А ты думал о Лоренце? Ты послал ему телеграмму?

Мартин. Какой смысл? Я позвонил Кузлику. Это будет трудно сделать, его... он... ты знаешь...

Клара. Знаю... Ты уже три раза за него ручался, и каждый раз он тебя подводит. (Возбужденно.) Ты думаешь, они его все же отпустят?

Мартин. Я звонил всем, кто может хоть что-нибудь сделать. Но ты ведь знаешь, он уже два раза... его отпускали только потому, что мы говорили... мы...

Клара. Мы говорили, что я умираю? Но я не умерла (смеется), а Лоренц убегал. Кому ты звонил?

Мартин. Кузлику, Пехвену... и председателю.

Клара. Крамеру?

Мартин. Да.

Клара. А что сказал тебе Крамер?

Мартин. Он обещал сделать все, что в его силах.

Клара. А у него достаточно влияния и сил, чтобы Лоренца отпустили?

Мартин. Только у него есть и влияние и власть... От него все зависит. Мне было тяжело его еще раз об этом просить. Если Лоренц придет и опять... нарушит свое слово, это может стоить Крамеру его председательского места. Именно потому, что это Лоренц.

Клара. Не понимаю.

Мартин. Лоренц — сын его коллеги, его друга. Ведь в тюрьмах сидят сотни людей, чьи матери... тяжело больны.

Клара. Мартин, я должна увидеть Лоренца, должна. Позволь мне самой поговорить с Крамером. Пожалуйста, позволь. Крамер знает, что врач сказал тебе за дверью?

Мартин. Крамер пришлет его. Но Лоренц уже не в городской тюрьме. Он за городом, в Банвейлере, на сельскохозяйственных работах.

Клара. А что, если он как раз сегодня бежал?

Мартин. Крамер сам намерен его привезти.

Клара. Я не хочу видеть Крамера, я хочу видеть Лоренца. (Резко.) Не надо мне Крамера.

Мартин. Но он не оставит Лоренца одного ни на секунду.

Клара. Он тебе так сказал?

Мартин. Да, он привезет Лоренца, но не будет спускать с него глаз.

Клара. Надеюсь, Лоренц бежал.

Мартин. Тогда ты его сегодня не увидишь.

Клара. Это лучше, чем видеть его вместе с Крамером.

Мартин. Я могу позвонить Крамеру. Но он наверняка уже в пути. Почему ты не хочешь видеть Крамера? Он был всегда нашим другом, всегда был к нам расположен — чего только он не делал ради Лоренца! Чем только ради нас не рисковал! Не понимаю. Неужели мне нельзя привести их обоих к тебе?

Клара. Крамера не пускай... но сына... Как я могу прогнать Лоренца, зная, что умру?

Мартин. Ты не умрешь.

Клара. Не лги. Разве ты стал бы звонить Крамеру и просить его привезти сюда Лоренца, если бы ты не знал? Ах (смеется), Мартин, ты никогда не умел лгать, ты никогда не умел лгать. Всегда был простофилей. Я знаю тебя тридцать восемь лет, и ты не часто пробовал меня обманывать. Всего раз шесть или семь за тридцать восемь лет. В первый раз — после того как нацисты тебя выгнали и ты брал по утрам портфель, термос с чаем и бутерброды и как ни в чем не бывало шел к трамвайной остановке, делая вид, будто спешишь на работу... Во время обеда ты мне звонил, но по твоему голосу я понимала, что они тебя выгнали. Во второй раз — когда нацисты заставили тебя бросить твою контору, помнишь?

Мартин. Ты хочешь припомнить каждую мою ложь?

Клара. Нет... но сейчас ты сам себя выдал: если бы я была просто тяжело больна, разве ты стал бы просить председателя Крамера отпустить Лоренца в четвертый раз, после того как мальчик трижды не сдержал своего слова.

Мартин. Я не могу поверить, что ты умрешь. Ты больна, тяжело больна, но многие болели тяжелее, чем ты, и выздоравливали.

Клара (мягко). Не лги, Мартин. У тебя не получается. Когда ты лжешь, ты ведешь себя, как мальчишка, который подражает взрослым. Не лги. Я... я — умею лгать.

Мартин. Ты меня часто обманывала?

Клара. Ты ведь сам знаешь, правда?

Мартин. Знаю, но, наверно, не все. Наверно, был обман, о котором я не знаю.

Клара. И хочешь узнать теперь?

Мартин. Ну вот ты и призналась, что был обман, о котором я ничего не знаю.

Клара. Лизелотта... Все, что я о ней рассказала, вырвалось у меня помимо воли. Ну а если бы я промолчала, разве это не была бы ложь? Разве она не была бы больше твоей дочерью?

Мартин. Она все равно моя дочь (другим тоном, вполголоса), а ты все равно жена и будешь ею, пока смерть нас не разлучит.

Клара. Она нас скоро разлучит, Мартин.

Мартин. Я не могу в это поверить. Ты любишь жизнь. Если бы ты была уверена, что ты... ты не была бы так спокойна.

Клара. А я не спокойна. На душе у меня горько, и, может быть, скоро в ней проснется злоба. Но тело мое меня не тревожит. После укола наступило перемирие... может, я примирилась с Богом... но пока еще не с людьми.

Мартин. На душе у тебя горько? Ты затаила злобу? На меня?

Клара. Нет. Не на тебя. На тебя меньше, чем на кого бы то ни было. Я всегда тебя любила.

Мартин. Правда, всегда?

Клара. Ты это о чем?

Мартин. Ты же знаешь.

Клара. Неужели мы станем об этом говорить?

Мартин. Но ведь ты хотела узнать хоть одного человека до конца. Разве ты не знаешь меня?

Клара. Теперь мне надо спросить: а ты знаешь меня? И мы снова вернемся к тому, с чего начали, — к недомолвкам... Разве это не было недомолвкой, когда я говорила с тобой о Лизелотте, а мы с тобой должны были говорить о Лоренце. Но сначала я хочу тебе ответить: нет, я тебя не знаю. Нет на земле человека, которого я знаю так хорошо, как знаю тебя, и все же — я не знаю ничего. В те времена ты каждый вечер уходил один — на час, на два, на три, иногда надолго. Один.