Читаем Истина стоит жизни онлайн бесплатно
М., Географгиз, 1960
Читатель, сведущий в истории географических открытий, встретив на этих страницах знакомые имена, вероятно, пожелает узнать, в какой мере содержание книги соответствует исторической правде. На этот вопрос можно ответить следующее.
События, описанные в повести, происходили в действительности, все главные персонажи — подлинные исторические лица. Обстановка, в которой они действовали, воспроизведена на основе изучения записок самих героев — исследователей Африки, современных им географических публикаций и мемуарной литературы. Достоверны почти и все второстепенные персонажи. Лишь в тех случаях, когда доступного исторического материала оказывалось недостаточно для воссоздания полноты картины, пробелы восполнялись за счет авторского вымысла, который, однако, складывался не по произволу, а направлялся на усиление намечавшихся пунктирно взаимосвязей и доведение до логического конца тех линий, которые обрывались в неизвестность. Действующие лица, подлинная роль которых, возможно, отличалась более или менее существенно от той, какую они играют в повести, получили измененные имена. В целом же автор стремился показать в истинном свете историю открытия европейцами истоков Нила в ее заключительной — и наиболее драматической — стадии.
Но не одним драматизмом интересны события, которым посвящена эта книга. Несмотря на их столетнюю давность, последствия этих событий не перестали сказываться и в наши дни, ибо именно тогда на африканском континенте были завязаны некоторые узлы, которые только теперь решительно разрубаются по воле африканских народов.
В середине XIX века преобладающая часть Африки принадлежала африканцам. Лишь кое-где на побережье существовали опорные пункты европейских держав — Португалии, Испании, Англии, Франции. Но огромные внутренние пространства материка на протяжении четырех столетий служили европейскому капитализму «заповедным полем» для охоты на рабов. Ущерб, нанесенный народам Африки разбоем работорговцев, неисчислим. Несколько десятков миллионов африканцев было вывезено из Африки на плантации Нового и Старого Света, а общая масса людей, пострадавших от работорговли, включая убитых во время «охоты» и погибших при перевозке, составляет по некоторым подсчетам около 100 миллионов человек. В XIX веке работорговля, а затем и применение рабского труда на плантациях, экономическая невыгодность которого стала очевидной, были официально запрещены большинством правительств, и «интерес» империалистов к Африке получил новое направление. Во второй половине XIX века Африка была растерзана иноземными захватчиками.
Впереди основных сил колонизаторов шли путешественники-следопыты. За первую половину XIX века Европа и Америка послали в Африку 21 исследовательскую экспедицию, за одно десятилетие (1851–1860 годы) таких экспедиций было 27, и далее их число все увеличивалось до 1890-х годов, а затем резко сократилось — не столько потому, что нечего было больше «открывать», сколько потому, что большая часть «ничейных» земель была уже прибрана к рукам.
Далеко не все предпринимавшиеся экспедиции заслуживают названия научных: многие из них возглавлялись людьми, весьма далекими от науки, и преследовали далеко не научные цели. Вслед за путешественниками-разведчиками шли дельцы и дипломаты, которые при помощи нехитрых провокаций создавали поводы для интервенции. К началу XX века Африка превратилась в «колониальный континент», почти без остатка поделенный между империалистическими державами.
Английский империализм действовал в этот период особенно активно, а его главным соперником был французский собрат. Тропы двух империалистических хищников скрестились на северо-востоке африканского континента. Мимо северо-восточных берегов Африки проходил кратчайший путь к старейшим и богатейшим колониям европейцев в Юго-Восточной Азии. Вокруг Египта, в то время формально подвластного Турции, а по существу самостоятельного и довольно сильного государства, плелась сложная сеть дипломатических, военных и коммерческих интриг. В этой обстановке такая на первый взгляд чисто научная задача, как открытие истоков Нила, играла не последнюю роль. Едва ли можно признать случайным, что наиболее решительные меры к разрешению этой задачи были приняты англичанами в то самое время, когда французы, заполучив концессию у египетского правительства, приступили к прорытию канала через Суэцкий перешеек.
Было бы несправедливо всех западноевропейских исследователей Африки считать сознательными агентами империализма. Многие из них были искренне преданы науке и полагали, что служат гуманистическим идеалам; этим людям мы обязаны ценными сведениями об Африке, о жизни ее народов с их замечательной самобытной культурой. Но фактически плодами географических открытий пользовались в первую очередь капиталистические воротилы, и когда это доходило до сознания обманувшихся в своих чаяниях ученых-гуманистов, возникали моральные кризисы и личные трагедии.
До прихода европейцев многие народы Африки находились на довольно высокой ступени развития. Продуктивность их земледелия, животноводства и ремесел была достаточной для существования в некоторых районах весьма густого населения. Многие африканские народности вели оживленный торговый обмен между собой и с арабскими купцами. Не следует, конечно, идеализировать то исконно африканское общество: в нем уже начиналось классовое расслоение, имелись, следовательно, свои богачи и бедняки, свои угнетатели и угнетенные. Наряду с более развитыми народностями существовали и глубоко отсталые племена, находящиеся в стадии первобытно-общинного строя. Европейские колонизаторы одинаково грабили и тех и других. С течением времени методы колониальной эксплуатации изменялись, совершенствовались, но сущность ее оставалась прежней. Недаром в наши дни, несмотря на все сладкопения колониалистов, восхваляющих свою «цивилизаторскую миссию», народы Африки с такой гневной непримиримостью выступают за свое полное освобождение, против любых модернизированных форм колониального господства.
Автор хотел бы надеяться, что эта книга поможет советскому читателю, следящему с горячей симпатией за освободительной борьбой африканцев, расширить свои познания об Африке и ее народах — мужественных, трудолюбивых, талантливых, много выстрадавших на протяжении своей трудной истории, но не покорившихся чужеземному игу.
Подполковник Хамертон поднялся с койки, вышел на палубу и приказал налить из пушки.
Аптекарь Трост, его домашний лекарь, который не любил стрельбы, заметил деланно безразличным тоном:
— Господин консул, возможно, упускают из виду, что путешественники уже далеко и не услышат выстрела.
Несмотря на многолетнюю службу в консулате, австриец Трост никак не мог привыкнуть к английскому языку, и речь его, особенно когда он волновался, представляла собой беспорядочную смесь английских и немецких слов. Хамертон, человек по природе мягкий, давно перестал этим раздражаться и даже сам, разговаривая со своим целителем, нередко вместо английских употреблял немецкие слова, ставшие для него привычными благодаря общению с Тростом.
— Это ничего не значит, милый Трост, — ответил подполковник. — Важно, чтобы мою пушку слышали вазарамо. Пока мы здесь, никто не посмеет напасть на наших героев!
Аптекарь Трост пожал плечами («как вам угодно, сэр») и пошел на корму, чтобы находиться подальше от пушки. Но выстрел раздался в тот самый момент, когда он огибал капитанскую рубку. Трост подпрыгнул от испуга и, бормоча немецкие ругательства, продолжал свой путь ускоренным шагом.
Он не разделял беспокойства консула Хамертона за «этих двоих», отправившихся в отчаянную экспедицию к каким-то озерам в Центральной Африке. Что эти двое заслужили такое расположение консула, что он подплыл вплотную к малярийному побережью, вполне сознавая опасность, которой он подвергает свою жизнь? Можно еще понять симпатию к тому, что помоложе, голубоглазому геркулесу — капитану Спику, который все время возился со своими инструментами и оружием; но Бертон, смуглый брюнет с большими усами, с пронизывающим взглядом черных глаз — это же сущий дьявол! У этого грубияна хватило наглости сказать ему, Тросту, состоящему лейб-медиком при особе английского консула, что уколы морфия, которыми он спасает от приступов лихорадки своего патрона, только ускоряют его переселение в потусторонний мир — такова манера выражаться у этого выскомерного всезнайки! А чем прикажете лечить? Хинина консул поел такое количество, которое ему не снести на себе, от хинина он глохнет, а приступы продолжаются из года в год и из месяца в месяц. Консул стал желтым, как апельсинная корка, белки его глаз, пронизанные расползшимися сосудами, стали мутно-коричневыми, и дни напролет он погружен в тяжелую апатию, лишь вечером оживая для дел и для светского времяпровождения, — чем тут поможешь? Светила европейской медицины — Трост не раз слышал разговоры об этом — всего только и знают о малярии, что она есть порождение злокачественных миазмов, поднимающихся с испарениями из тропических болот…[1] А этот Бертон хочет, чтобы простой аптекарь (положим, уже двенадцать лет занимающийся врачебной практикой при особе британского консула) умел излечивать лихорадку. Вот посмотрим, как ты сам от нее излечишься, когда она за тебя возьмется у твоих возлюбленных озер!
«Артемиза» мерно покачивалась на приливной волне. Облокотившись на планшир борта, Трост созерцал темнеющую стену Мримы — холмистого приморья, кажущегося диким и безлюдным, потому что за густой тропической зеленью не видно тянущейся вдоль побережья цепочки деревень. Изрезанный заливчиками и лагунами берег со множеством коралловых островков опоясан зарослями мангровых деревьев, которые во время отлива высоко поднимаются на своих корнях, как на растопыренных ходулях, а сейчас постепенно погружаются в воду. Если подплыть поближе, в конусообразных каркасах корней будут видны колонии рачков, гроздьями свисающих со стволов на том уровне, куда достает прилив…
Все здесь казалось чужим, непонятным, безжизненно колдовским; даже самые растения были неестественного то грязно-белого, то тускло-красного цвета, и лишь молодые побеги робко мерцали свежей зеленью…
Но вид мангрового побережья не волновал души аптекаря Троста. Перед его мысленным взором расстилались иные ландшафты: покатые долины меж поросшими эдельвейсом горными склонами, ленивые коровы в сочной зелени лугов, крутые черепичные крыши, шпиль деревенской церквушки…
Сколько лет, сколько долгих лет не бывал он в родном краю! И все из-за глупой старухи, которая пожаловалась в полицию, будто бы он продал яд ее непутевой дочери. Трост не любил вспоминать об этой истории; точнее, он старался забыть ее, как забыли многие из европейцев, населяющих Занзибар, Аден, Хартум и подобные неприветливые, знойные тропические захолустья, какая нужда занесла их в эту даль. Бывало, в случайно завезенной газете иным приходилось увидеть свой портрет с обещанием награды за сведения о местонахождении оригинала — и тогда они с сердечной дрожью удостоверялись, что родина помнит о них…
Вот среди таких-то людей приходилось жить аптекарю Тросту! Здесь они назывались купцами, но торговля их по сути мало отличалась от той деятельности, которой они оставили о себе память на родине.
Боцман-араб вывел Троста из задумчивости:
— Доктор, иди к сахибу[2], он опять едва не упал, мы отвели его в каюту…
Подполковник Хамертон лежал на спине и глотал воздух пересохшим ртом. Его большой живот обмяк, одутловатое лицо оплыло и стало совсем бесформенным, только нос заострился и торчал как посторонний предмет между потускневшими темно-карими глазами.
— Трост, дай мне морфий, — чуть слышно проговорил Хамертон.
— Я, конечно, дам вам морфий, — ответил лейб-медик, путая английские и немецкие слова, — потому что от этого вам станет легче. Но знаете ли вы, что сказал мне этот недобрый человек, капитан Бертон, когда я просил его поторопиться, напомнив, что каждый день вашего пребывания у побережья грозит вам гибелью? Он сказал, что я своим морфием помогаю вам отправиться на тот свет! А вы этого человека принимали как родного сына.
— Ах, оставь, Трост. Эти двое — славные ребята.
— Но вам больше нельзя оставаться здесь, господин консул, — продолжал Трост, который с трепетом ожидал, что и его свалит с пог желтая немочь. — Прикажите возвратиться в Занзибар.
— Хорошо, Трост, мы вернемся в Занзибар, Теперь они, наверное, уже прошли земли вазарамо, а дальше живут мирные племена, которые их не тронут. Завтра утром мы поднимем якорь.
— Ни один человек на земле не сделал бы для других столько, сколько вы сделали для этих двоих. Посмотрим, какова будет их благодарность.
— Ах, Трост, о чем ты говоришь! Какая мне нужна благодарность? Господь бог вознаградит меня там, — консул выразительно поднял глаза, — если сочтет достойным, а в этом мире, который я скоро покину, мне ничего больше не надо.
Морфий растекался по жилам, горячил кровь, заглушал боль и тревогу, очищал затуманенный мозг. Хамертон улыбнулся краешком губ, и слеза теплой струйкой сбежала по виску, мимо уха, за шею… Да, жизнь прошла, хотя ему нет еще и пятидесяти.
