Читаем Испанский вариант онлайн бесплатно
Юлиан Семенович Семенов
ИСПАНСКИЙ ВАРИАНТ
(1938)
Бургос, 1938, 6 августа, 6 час. 30 мин. __________________________________________________________________________
- Это его машина, - сказал Хаген.
- По-моему, у него был <остин>, а это <пежо>. Нет?
- Это его машина, - повторил Хаген, - вчера вечером он схватил машину своей бабы после того, как она сбежала в Лиссабон. Это точно.
- Да не волнуйтесь вы так, приятель, - усмехнулся Штирлиц, - если это он, мы его возьмем. А если не он? Хордана устроит нам серьезные неприятности через Риббентропа. Все молодые министры иностранных дел любят поначалу соблюдать протокол: видите, у этого <пежо> дипломатический номер.
Хаген высунулся из окна <мерседеса>. Он весь замер, наблюдая за тем, как Ян Пальма выскочил из маленькой, выкрашенной в грязно-зеленый цвет машины и бросился к выходу в аэропорт Бургоса.
- Это он, - сказал Хаген. - Сейчас вы его узнали?
- Узнал. Сейчас узнал, - ответил Штирлиц, закурив. - Но ведь он улетает...
Хаген тщательно обгрыз ноготь на мизинце и ответил:
- Он не улетит.
- Вы неисправимый оптимист...
- А вы неисправимый пессимист, штурмбанфюрер, - вдруг широко улыбнулся Хаген, заметив Пальма, выбежавшего из аэровокзала. - Сейчас он полезет в машину и начнет ковыряться в чемодане...
- Вы провидец?
- Нет. К сожалению. Просто его паспорт сейчас оказался в кармане моего человека.
К <мерседесу> подъехал пикап и остановился почти вплотную - с той стороны, где сидел Хаген. Седой старикашка со слезящимися глазами протянул Хагену зеленый паспорт. Хаген, взяв паспорт, дал старикашке пачку денег, и пикап, резко рванув с места, понесся по желто-красной песчаной дороге к горам.
- Все, - повторил Хаген, - сейчас он ринется к себе в отель. А по дороге мы его возьмем.
- Вдвоем?
- Почему? Пикап будет ждать нас за поворотом. В него сядут наши люди. Они подставят этого седого жулика под машину Яна Пальма, и вам не придется улаживать скандал со здешней полицией, если даже он возникнет.
- Слушайте, приятель, я не люблю играть втемную. Почему я ничего не знал об этой операции?
- Только потому, что вас не было до утра, и Берлин поручил все провести мне... Вместе с вами...
- Ох, честолюбец, честолюбец! - проворчал Штирлиц. - Погубит вас честолюбие, Хаген.
- Едем, - сказал Хаген, - сейчас он двинет в отель.
Хаген оглянулся: из-за ангара, где стояли самолеты легиона <Кондор>, медленно выползала тупая морда военного грузовика.
- Все, - повторил Хаген и по-мальчишески счастливо засмеялся. - Как по нотам.
<Ничего, - думал Ян, выжимая педаль акселератора, - я его оставил в столе. Или на столе. Просто я очень испугался... Не надо так паниковать. Через час будет самолет в Париж. Ничего. Самое главное, постараться быть спокойным. Как вареная телятина. Или как рисовый пудинг. А почему как пудинг?>
Ян не успел ответить на этот дурацкий вопрос. Вообще-то в минуты опасности он любил ставить себе дурацкие вопросы и давать на них смешные, но обязательно логические ответы - это давало ему какую-то разрядку. Он не успел ответить себе, потому что пикап, который он обгонял, вдруг резко взял влево, и Пальма затормозил, но пикап по-прежнему тянул влево; раздался хрусткий и тугой удар металла о металл, и Пальма почувствовал, как его машину бросило в кювет... На какое-то мгновение он ослеп, потому что вместо укатанной дороги он увидел красно-бурую, поросшую коричневой травой глыбистую глину, а потом инстинктивно зажмурился, когда серый сук распорол ветровое стекло льдистой пеленой, а после стало тихо... Он не помнил, сколько времени продолжалась тишина. Когда он смог снова соображать и чувствовать, он услышал спокойное урчание мотора и решил, что это была мгновенная галлюцинация, и ничего не случилось, и все будет хорошо, и он открыл глаза. Он увидел совсем другую машину и Хагена, который упирался ему пистолетом в грудь, став на колени на переднем сиденье машины, словно шаловливый мальчишка возле отца, сидевшего за рулем. Только вместо отца сидел штурмбанфюрер Штирлиц, который то и дело поглядывал в зеркальце на Яна. Заметив, что тот открыл глаза, Штирлиц сказал с обычной своей ленивой ухмылкой:
- Считайте, что первый тур вы проиграли. Сейчас начинается второй: он сложней, а потому интереснее. Не так ли, Хаген?
- Значительно интереснее, - согласился Хаген.
- И уберите парабеллум от его груди, - посоветовал Штирлиц, - а то господин Пальма решит, что мы хотим его убить. А ведь мы не собираемся его убивать, не так ли?
Машина въехала во двор маленького особняка в горах. Ян знал, что этот особнячок принадлежит политической разведке Гиммлера, куда работники фалангистской сегуридад не имели права доступа...
- Начнем с самого начала? - спросил Хаген.
- Что вы считаете началом? - спросил Пальма, осторожно потрогав пальцами марлевую наклейку на лбу.
- Самым началом я считаю место рождения, дату рождения, имя, - сказал Хаген.
- Ну, это неинтересно, - ответил Пальма. - В ваших архивах это все зафиксировано не единожды...
- Нам интересно, чтобы вы все это сказали сами, - сказал Штирлиц. Не волнуясь, обстоятельно, припоминая детали, имена друзей и врагов...
- Ян Пальма, гражданин Латвии, рожден 21 мая 1910 года в поместье Клава Пальма, чрезвычайного и полномочного посла Латвии... Если можно, дайте мне таблетку пирамидона, у меня раскалывается голова.
- Сейчас я попрошу, - сказал Хаген. - И воды, видимо?
- Лучше глоток тинто, самого сухого.
- По-моему, в университете у вас красное вино было непопулярно? спросил Штирлиц, пока Хаген, подойдя к двери, отдавал распоряжение. Более популярной была красная идеология?
- В университете у нас было популярно виски, - ответил Пальма, поморщившись, и снова осторожно потрогал лоб, рассеченный в аварии. - Это активнее, чем вино и даже чем идеология...
- Погодите, погодите, - сказал Хаген, садясь верхом на свой стул, мы рано перешли на университет. А ваша жизнь у отца в Индии? Ваша дружба с йогами?
- Он тогда был ребенком, - сказал Штирлиц, - а нас интересует начало его зрелости. А зрелость вам дал университет, нет?
- А меня больше интересует, как он угонял наш <мессершмитт> и убил Уго Лерста! - сказал Хаген.
- Погодите, дружище, - Штирлиц нахмурился. - Начнем по порядку - с университета.
- Все равно. Зрелость, Уго Лерст, университет, ваш <мессершмитт>... Только разговаривать я сейчас не смогу, - тихо сказал Пальма.
- Вы хотите заявить протест по поводу похищения? - спросил Хаген.
- Я понимаю, что это бесполезно, - ответил Пальма, - просто голова раскалывается. Дайте мне полежать, что ли, пока не пройдет дурнота...
- Бросьте вы разыгрывать комедию!
- Погодите, Хаген, - сказал Штирлиц. - Он же пепельный совсем...
<Небо тогда тоже было пепельным, - подумал Ян, лежа на узенькой софе в комнате без мебели. Окно было зарешечено изнутри и забрано плотными деревянными ставнями снаружи. - Пепельное небо у нас бывает ранней весной или в самом конце зимы... Когда же это было точно? Семнадцатого? Или девятнадцатого? Раньше дата считалась со дня, а теперь время так быстролетно, что от даты нам остается лишь год... Изредка месяц. Но это был март. Или февраль?..>
Рига, 1934 __________________________________________________________________________
Небо и вправду было пепельным. Оно было одного цвета с песчаными дюнами, с морем, и поэтому трудно было догадаться, рассвет сейчас или сумерки. И небольшая вилла тоже казалась пепельной, словно бы рисованной размытой акварелью в манере северонемецких мастеров конца восемнадцатого века, и эта иллюзия ушедшего века была бы абсолютной, если бы в доме не гремел джаз, время от времени разрезавшийся высоким, серебряным звуком горна. Двое выпускников университета - Гэс Петерис и Курт Ванг, сидевшие на застекленной веранде, разглядывали танцующих, отхлебывая пиво из грубых глиняных кружек.
- Как лихо оттанцовывает Пальма! - сказал Ванг. - Скотина...
- Зачем так грубо? - улыбнулся Петерис.
- А я люблю его.
- В самом деле?
- В самом деле... А ты?
- Завидую. Я завидую ему. Но очень добро, без зла. Порой с недоумением.
- Почему?
- Так... Не интересуется женщинами, а они летят к нему, как мотыльки на огонь; не умеет фехтовать, а выигрывает бои; посещает ваш дискуссионный кружок, а кутит на те деньги, которые ему присылает чрезвычайный и полномочный папа.
- Это хорошо или плохо?
- Занятно. Вообще-то он может позволять себе оппозиционность. Папа переводит ему столько денег, что не страшно побаловаться оппозицией.
- Будь себе на здоровье и ты оппозиционером...
- Я не могу. Мне никто не переводит денег. Я должен быть с клубом, а не против него...
- Сильные мира сего не всегда состоят в одном клубе, - сказал Ванг.
- Клуб против клуба - это не страшно; страшно, когда в клубе сильных появляется отступник.
- Ту убежден, что клуб не прощает отступничества?
- Конечно. Во всяком случае, я так думаю.
- Но ты еще не член нашего клуба, - заметил Ванг. - Я желаю тебе вступить в наш проклятый, скучный и дряхлый клуб как можно скорее. Ты его видишь снаружи, и он кажется тебе прекрасным, а мы рождены в нем и знаем, что он такое изнутри.
- Ну и что же он такое изнутри? Объясни мне, плебею, ты - сын министра.
- Я не силен в словесной агитации. У тебя крепкие челюсти, ты войдешь в клуб: нашим старикам нужны свежие кадры.
К Петерису подошла девушка, опустилась перед ним на колени и сказала:
- Повелитель, я больше не могу без вас.
- Ну уж и не можешь, - вздохнул Петерис, поднимаясь. - Пошли попляшем, только напомни, как тебя зовут...
Он поднялся, и девушка поднялась, и они ушли к танцующим, а к Вангу, появившись из-за шторы, приблизился горбун, прижимавший к груди маленький серебряный горн.
- Знаете, - сказал он, - я могу продержать гамму туда и обратно семьдесят три секунды.
- Это прекрасно. Молодчина.
- Сыграть?
- Сыграйте, отчего ж не сыграть.
- Сейчас. Я должен постоять минуту с закрытыми глазами и сосредоточиться. Сейчас.
И горбун, по-прежнему не открывая глаз, заиграл - серебряно и нежно тонкую и чистую гамму, и звук, таинственно извлекаемый им из маленького горна, перекрыл рев джаза и пьяные голоса танцующих в холле.
...<Как же звали французскую стерву, которая тогда со мной танцевала? - вспоминал Ян, наблюдая, как в тонком солнечном луче, пробивавшемся сквозь ставни, медленно плавала пылинка, похожая на рисунок планеты из учебника астрономии. - Будет совсем смешно, если из-за этой катастрофы у меня отшибет память... Бедный Юстас... Ему сейчас труднее, чем мне. Вообще, самое трудное - это ощущение собственного бессилия. А ту французскую стерву звали, между прочим, по-русски - Надя>.
- Хорошо бы, - сказала тогда Надя, перестав танцевать, - чтобы этот трубач дудел раздетым.
- Он артист, - ответил Ян. - Он замечательный артист.
- Какой он артист? Трубач...
- Трубач тоже артист.
- Ты ничего не понимаешь, - засмеялась Надя. - Артист - это который говорит на сцене, а трубач только делает <ду-ду>. Большие легкие - это ведь не талант...
Кто-то закричал:
- Цыгане, друзья, цыгане!
Все бросились в парк. Четыре старые, громоздкие кибитки остановились на асфальтовой дороге, которая пролегла сквозь туманный парк.
Цыгане вылезли из своих кибиток. Одеты они были подчеркнуто элегантно: в смокингах, полосатых серых брюках; колдовски растрескивая колоды новых холодных карт, шли они навстречу обитателям старинной виллы, и кто-то из них уже пел гортанную песню, наигрывая на банджо; маленькие девочки танцевали с медлительными повадками старух; и все это показалось тогда Яну Пальма таким же нереальным, рисованным, далеким и зыбким, словно рассветный парк и деревья, смотревшиеся как бы; сквозь папиросную бумагу.
Девочка лет тринадцати, разглядывая линии на ладони Ванга, который шел вместе с Яном и Петерисом, быстро говорила:
- Ах, как много вы повидали любви и несчастья, дружбы и предательства! Вы познали богатство и нужду, вы так много работали в жизни...
Пальма не выдержал, захохотал в голос, упал - по-клоунски - на газон, закричал:
- Слушайте все! Наш Ванг, тепличный сын министра, много трудился и познал нужду!
Петерис обернулся к Пальма и сказал негромко:
- Она же работает, зачем ты?
- Прости. Ты прав. Прости. Держи, - Ян поднялся и протянул цыганке монету, - это тебе.
- Я вам еще не гадала, - ответила девчушка. - Я говорю правду этому господину: я же читаю правду по линиям его руки...
- Прости его, - сказал Гэс Петерис, - ты хорошо гадаешь, не сердись на моего друга, просто он очень весел сегодня, он не хотел тебя обидеть... Погадай Вилциню, он ждет...
И они пошли по газону: высокий Вилцинь и маленькая цыганка, которая вела его за руку, а вернее даже не за руку, а за указательный палец, и все время забегала вперед, чтобы заглянуть ему в глаза...
Петерис долго смотрел вслед ушедшим, а потом обернулся к Вангу:
- Куда ты?
- Меня определили в министерство иностранных дел - это наша семейная традиция...
- А ты, Ян?
- Черт его знает. Что у тебя, Петерис?
- Я уезжаю в Индию, в консульство, - ответил Петерис.
- За рыцарскими шпорами?
- Почему бы нет?
- Сейчас не дают золотых шпор за выдающиеся заслуги. Только позолоченные.
- Меня устроят и позолоченные.
- Помогай британцам сажать в тюрьму побольше индусов, и тебе очень скоро выдадут шпоры, которые открывают двери нашего клуба.
- Кому-то ведь надо сажать в тюрьму. Своим рождением ты лишен этой необходимости, Ян.
- Снова ты ему завидуешь? - спросил Ванг, задумчиво прислушиваясь к цыганской песне.
- Слушай, Гэс, - предложил Пальма, - хочешь, я дам тебе рекомендательные письма в Индию, а ты мне взамен пришлешь оттуда хорошо отделенную голову бунтаря, а?
- Мне нужны рекомендательные письма, но мои успехи в боксе больше, чем твои, Ян, и если я тебя ударю, ты упадешь...
- Не сердись. Я проверял, до какой меры ты подонок. Подонком снова оказался я. Прости.
- Ты постоянно на всех наскакиваешь, - задумчиво сказал Петерис. - Не могу понять, чего ты хочешь?
- Сам не могу понять, чего я хочу. Только очень хорошо знаю, чего я не хочу.
Из дому вышел горбун, протрубил в свой серебряный горн и закричал:
- Все ко мне! Маргарет дает сеанс сексуального массажа! Все в дом, все в дом!
Выпускники университета, перешучиваясь, неторопливо двинулись к дому, а Пальма пошел к кибиткам цыган: они рассаживались на траве и доставали из баулов завтрак - бутерброды с ветчиной. Старый цыган поднялся, когда к нему подошел Пальма, и сказал:
- Вы, верно, против того, чтобы мы здесь перекусили? Но мы недолго, у нас есть приглашение еще в один дом. Это ведь дом господина Пальма? Я не ошибаюсь?
- Верно. Ешьте себе... Все пьяны, никому ни до кого нет дела. А Пальма к тому же добрый парень.
- Человек, говорящий о господине Пальма <парень>, может быть либо еще более богатым, чем он, либо он должен быть его лакеем.
- Я - лакей, - хмыкнул Ян, - мы все тут его лакеи...
- Вы говорите неправду. Лакей никогда не признается в своей профессии.
На железнодорожной станции было пусто. Где-то было включено радио. Диктор читал последние новости: <В Вене на улицах продолжается перестрелка между коммунистами и национал-социалистскими вооруженными отрядами. Есть жертвы среди мирного населения>.
Пальма долго стучал в окошечко кассы, но никто не отвечал ему: кассир, видимо, спал.
