Читаем Искушение онлайн бесплатно

Читаю Анатолия Афанасьева и «глубоко понимаю» критиков, которые недовольны им. Повести Афанасьева плотно населены и даже перенаселены людьми-героями, вообще персонажами. Я так говорю, ибо есть проза, где главное — Природа и мироздание, где сами герои — не столько персонажи, сколько силы этой Природы в их взаимодействии с духом, душой человека; ничего этого нет у Афанасьева. Люди, люди и люди — вот что его волнует. Притом именно волнует: Афанасьев мало анализирует, проза его, как говорится, эмоциональна и даже несколько импульсивна, порой «истерична», иногда кажется, что это писала женщина… Героев много, и все они мечутся, волнуются или как бы волнуются, и автор волнуется или как бы волнуется: любит, обожает, тут же презирает, разлюбливает, что-то утрирует, что-то упрощает. Это какое-то густое силовое поле эмоций и импульсов — крепких, слабых, средних, неясных, почти всегда кратких или, как бы это сказать, требующих паузы — не выдерживающих напряжения; редко — стойких, подспудных.

Люди это городские. Они, как положено, в общем не чужды той же природе, городской и сельской; не чужды самой деревне — любят, умиляются ею, столкнувшись с ней лицом к лицу, как герои этих повестей. Вдруг видят, что вот река, а вот и рассвет; вот — тихо, а вот — небо. Но и тут их реакции робки, сторожки, неоднозначны: «Над водой висел сизый туман, чистые струящиеся проплешины отливали  ч е р н и л ь н ы м  глянцем».

Их мышление, чувства, повадки — это мышление, чувства, повадки огромного и патетического скопища людей, называемого современным городом, это мышление, чувства, повадки людей, «ударенных» этой новой стихией жизни…

Итак, много. Много людей. Много, как много их и в самом городе. Им тесно, как тесно им в самом городе. В этом смысле все три повести — одно и единое произведение; они все об одном — об этом. Будь перед нами положительный Федор («Предварительное знакомство»), или «взбалмошный», взвихренный, легкий, как перышко, Боровков («Искушение»), или иные герои — тут все едино: одна атмосфера.

Атмосфера, да.

И все же героев немного.

По сути, их всего два: везде два, во всей книге два. Это нынешние мужчина и женщина… Вот сказал, и чувствую, как начинаю снова вредить Анатолию Афанасьеву в глазах критики.

Наша критика, что все чаще берет на себя ныне роль полиции нравов, не любит литературы о мужчине и женщине. «Онегина» и «Княжну Мери» она бы разнесла (как разносили их и в XIX веке — не в пользу Афанасьева будь сказало). Какие еще мужчина и женщина, когда… И подставьте сами. Сами всё знаете.

Афанасьев внутренне, втайне ведает, что эпоха лучше всего выражается и в тех отношениях, которые вроде б эпохе и неподвластны. Она, эпоха, всюду — и он понимает это, хотя и любит прикидываться наивным: и как автор, и как герой.

Она, только что прошедшая эпоха, породила странные типы — и Афанасьев исследует их. Эмоциональными средствами, но исследует…

Она породила мужчину, которого глубочайший  с т р а х  ж и з н и  гонит все дальше и дальше…

Какой страх? Отчего? Откуда? Мирное время… «бремя штиля»… а вот есть же. То ли от военного детства, когда трупы товарищей по детсаду остались перед глазами навсегда? Но Афанасьев вроде и не застал войны… То ли от предчувствия Чернобыля?.. То ли просто от «генов» — от родительских генов, реагировавших на все эти десятилетия…

Не знаю.

И Афанасьев не знает.

Но честно констатирует.

Вот его суматошный, сумасшедший герой, исходя в истерической иронии, мечется от женщины к женщине, всюду встречая потребность в прочности, втайне укоризненные взоры (женские «гены» прочнее!) — и отводя глаза: как внутренне, так и внешне. Вот его Федор в отчаянии не знает, как, в свою очередь, быть с заполошной, взбесившейся бабой — его бывшей женой, — которая в мужчинах не видит, не чувствует прочности, а сама уж свободна от всего и от вся — свободна до того уж, что все обугливается вокруг нее. Свободна от истинных чувств к ребенку, от истинных чувств к мужчинам, от истинных чувств ко всем людям — от всего свободна… И лишь в конце в ней пробуждается нечто женское, мягкое, но мы ясно видим, что это скорее пожелание автора, чем реальность происходившего…

Как бы то ни было, второй персонаж — это женщина, ждущая прочности…

Как быть?

Что сказать Анатолию Афанасьеву?

Прочесть ему мораль — что и делает критика?

…А может, лучше задуматься?..

«На зеркало неча пенять».

Зеркало — оно всегда честно…

А тут оно еще и талантливо: чисто и артистично.

ВЛ. ГУСЕВ

Сергею во сне померещилось, что ночь как бы истаяла, и новый день, пряный, расторопный, постучал в окно. А он все не мог проснуться, рукой не мог пошевелить. Пока он спал, оказывается, наступило лето, и юные яблони в палисаднике подросли, и дали плоды, и дотянулись ветками до его окна. Мама вошла к нему в комнату, нарядная, крутилась, что-то переставляла с места на место, подол ее пестрого платья надувался колоколом. Сергею показалось, это не мать вовсе, а незнакомая, желанная девушка, и сейчас с ним произойдет колдовство, какое бывает лишь в снах. Он ее окликнул, она ему что-то ответила, смеясь, чудное лицо ее вспыхивало и гасло. Потом все смазалось, расплылось, исчезло лето, окно, яблони, воздух насытился тревогой, мать склонилась над ним озабоченная, в сером балахоне. «Тебе не больно, сынок?» — спросила она.

Сделав усилие, Сергей очнулся, зажег ночник. Взглянул на часы, еще и трех не было, ночь глухая, час волка. Он уже несколько ночей подряд просыпался именно в это время. Странно. Встал, пошел на кухню, достал из холодильника бутылку молока и отпил прямо из горлышка. Возле двери в мамину комнату постоял, прислушался. Ни звука. Мать на ночь выпила таблетку седуксена, наверное, спит безмятежно.

Тот, из синего угла ринга, ошпарил его косым взглядом, ослепил на расстоянии. Башибузук из подмосковного города Мытищи, восходящая звезда полутяжа. Сергей знал про него мало, но достаточно, чтобы призадуматься. Степан Курдов обладал лошадиным прямым ударом и на дальней дистанции работал безупречно.

Час назад они поговорили немного в раздевалке.

— Раунд простоишь? — ухмыльнулся черноглазый Курдов, стыло щурясь. Сергей удивился выражению ненависти, бледно проступившей на его лице. Подумал: «Чего это с ним?»

— Попробую, — ответил как можно любезнее.

— Поберегись! — предупредил Курдов.

— Да уж чего там, — улыбнулся Сергей.

— Форсу в тебе много, вижу. Но до финала все одно тебе не дотянуть. Штаны порвешь.

— Ты так думаешь?

Тут за ним пришел тренер Кривенчук, прервал их затейливую беседу.

— Это единорог, — объяснил ему тренер, уведя с собой. — Я сам таким был в молодости. Ты его, Серега, изматывай, изматывай. По рогу его, по рогу! Они этого очень не любят. Я сам не любил в молодости.

— Он что — припадочный?

— Он не припадочный. Это прием. Он тебя хочет разозлить. Разозлишься — про защиту забудешь. Подставишься.

Сергей любил слушать поучительные речи своего тренера, в прошлом известного боксера. Особенно любил, когда тренер выражался научно. Это с ним обыкновенно случалось, когда он вспоминал о своей незаконченной диссертации. Точнее, неначатой. Лет семь назад Кривенчука сбили с толку доброжелатели, внушив ему мысль, что он должен написать диссертацию, дескать, при его таланте это в некотором роде нравственный долг перед обществом. Кривенчук, как все люди, падкий на лесть, в это поверил, и с тех пор лучшей его похвалой ученику было обещание: «Я тебя, милый мой, введу в главу диссертации!»

В первом раунде Курдов вроде случайно заехал Сергею по затылку открытой перчаткой. В клинче прошипел в ухо: «Погоди, гад!» Ненависть, которую он излучал, можно было потрогать. Она была вязкого чернильного цвета. Сергей не испытывал обычного опьянения боем. Ему стало скучно. «Животное, — подумал он презрительно. — Просто животное». Отдыхая, пожаловался Кривенчуку:

— Чего он добивается?

Тренер взглянул подозрительно:

— Держись, Сережа, не обращай внимания. Прошу тебя, держись!

То, чего опасался Кривенчук, случилось в середине второго раунда, после того, как мытищинский головорез обозвал Сергея подонком. Мутная волна хлынула Сергею в голову. Сон слетел с души. Он прозрел и увидел перед собой коварного врага. Точно железная пружина в нем распрямилась. Из груди вырвался хриплый скользкий смешок. Звериная ловкость появилась в руках. Курдов уклонялся и не падал. Зал взревел. Сергей ничего не слышал. Он сослепу натыкался на встречные несильные толчки. Тугой звон в ушах поднялся до неба. Судья остановил бой и велел противникам разойтись по углам. Сергей сказал тренеру:

— Я не виноват, Федор Исмаилович. Вы же понимаете.

— Достал он тебя, достал!

— Черт с ним!

Сергей зубами пытался развязать шнуровку. Ему было стыдно, тоскливо. Быстрее убраться отсюда. Домой. Но где же тут уберешься, если попал в полосу невезения. У выхода наткнулся на ухмыляющегося Курдова. Хотел пройти мимо, не удалось. Тот загородил дорогу.

— Что, доволен? — спросил Сергей без особого любопытства.

— Ты извини, браток, — Курдов жмурился, как сытый кот. — Мне этот финал — во как нужен. Это мой последний шанс. Для тебя бокс забава. Ты же студент. А я восемь классов имею, не более того. Мне слава нужна.

— Вот как. Зачем тебе слава?

— Это сейчас к делу не относится. Но ты меня извини, понял?

— Понял. Я тебя не извиняю.

Сергей Боровков трясся в автобусе и с улыбкой думал об этом странном парне, который жаждет славы и умеет имитировать ярость по системе Станиславского…

На экзамене по физике нелегкая его взяла спорить с доцентом Голубковым. Сначала все шло тихо и мирно. Задачка Боровкову понравилась, и он расписал ее в трех вариантах. Рядом сидел Вика Брегет, худенький друг. Третий год в институте плечом к плечу. У Брегета за пазухой том Писецкого в виде шпаргалки. Брегет раздулся от желания свериться с одной из глав. Когда он доставал свою громоздкую шпаргалку, его, конечно, застукали. Вернее, их обоих застукали, потому что доценту померещилось, что учебник у них общий. Голубков был известен окаянным характером. В зловещий час его мать родила. Своей въедливостью и настырностью он мог потягаться с испанской инквизицией. А молод был — лет около тридцати, в пижонистой курточке и джинсах. Институтские красотки от него чумели.

— Ну и как же теперь быть? — спросил Голубков, отобрав и с удивлением разглядывая учебник. — Наверное, вам обоим придется в другой раз прийти.

— Это моя книга, — сказал Брегет. — Боровков тут ни при чем.

Доцент изящно поправил что то на своей курточке, метнул безрассудный взгляд в сторону Галочки Кузиной, сидевшей неподалеку. Но тут его ждала осечка. Галочка была не из тех, которые лебезят перед сверхумными доцентами. Она глядела в окно.

— А вот мне кажется, — вздохнул Голубков, — это несущественно, чей учебник.

— В некоторых странах, — заметил Боровков, — на экзаменах разрешают пользоваться справочниками и учебниками. В Болгарии, к примеру.

Голубков еще раз на всякий случай посмотрел на Галочку Кузину. На нее время от времени многие оглядывались. Бог не обнес ее красотой. Что бы она ни делала, хотя бы кушала в буфете пирожок с капустой, в ее облике явственно проступало ее деликатное предназначение. Она и не скрывала ни от кого, что рождена для безумных страстей. Она знала себе цену. В ее ленивой, царственной повадке и иссиня-темном взоре таилась погибель. На курсе за ней открыто никто не приударял, не было смелых, а вот тянулись к ней многие. И доцент Голубков тянулся. Это была маленькая слабость большого человека.

Голубков сказал, опечаленный:

— Пока что мы, к сожалению, не в Болгарии, Боровков. Поэтому вам лучше покинуть аудиторию.

— Вам виднее.

Потом они с Викой пили кофе. Брегет маялся угрызениями совести.

— Главное, мне и надо-то было поглядеть одну формулу. Впрочем, и без нее можно было обойтись. Ты прости меня, Серж!

— За кофе заплатишь, прощу.

Вскоре к ним присоединилась Галочка Кузина. Она, естественно, отхватила пятерик.

— Вы, мальчики, меня прямо изумляете. Неужели нельзя как-то проще, без уловок. Выучил — сдал. А особенно меня ты изумляешь, Вика. Ведь ты потенциальный ленинский стипендиат. Все твоему уму завидуют. И вот именно ты обязательно вляпываешься в какую-нибудь грязную историю. Пора тебе стать солиднее, что ли. У тебя хоть девушка есть?

— Ему нельзя быть с девушкой, — сказал Сергей угрюмо.

— Почему.

— Он на учете у психиатра.

Галочка величественным движением поправила прядь, упавшую ей на щеку.

— Боровков!

— Чего?

— А ведь я была в зале, когда тебя поколотил этот дебил из Мытищ.

Сергей покровительственно усмехнулся, заглянув в ее бездонные очи.

— Меня, Галя, поколотить нельзя. Я из породы победителей. Но обмануть можно. Я доверчивый.

— Ты очень много о себе мнишь, Боровков. Глядел бы почаще на себя со стороны. Жалкое зрелище. Я чуть не расплакалась, когда тебя Голубков выгнал.

Брегет, ощутив новый приступ стыда, закашлялся.

— Пока вы допьете кофе, — сказал Боровков, — я, пожалуй, все же пойду зачет получу.

— Ой, умора! — Галочка вызывающе расхохоталась. — Ой, самонадеянный карандаш.

Когда Боровков ушел, Вика сказал укоризненно:

— Видишь, что ты наделала, Галя. Теперь мне придется одному сдавать.

— Хвастун твой Сереженька. С Голубковым такие шутки не проходят. Сейчас вернется как побитый пес.

— Почему ты злишься, Галя? Ты влюблена в Сережу?

— Безумно!

Брегет бросил на нее странный взгляд.

— Зачем же ты ходила на бокс?

Кузина решила, что с нее хватит. Она даже кофе не допила. И сумочку забыла на столе, но тут же за ней вернулась.

— Передай своему кумиру, — сказала она, — что его выходки могут произвести впечатление на нянечек в детском саду.

— Передам, — согласился Брегет.

Боровков, войдя в аудиторию, деликатно извинился.

— Что еще? — спросил доцент, не слишком удивившись.

— Федор Иванович, я вас очень прошу уделить мне минутку, если у вас есть свободная.

— Да, пожалуйста. Хотите сказать, что учебник не ваш?

— Бог с ним, с учебником. У меня другое дело.

— ?..

— Мне задачка попалась занятная. Ну, то есть задачка плевая, но есть один вариант. Вот, взгляните, пожалуйста.

Доцент взглянул. Задумался. Кивнул.

— Что ж, решение приемлемое. Но ведь оно более громоздкое. Вы не находите?

— Конечно. Но зато какое изящное. И потом…

— Гм, гм, постойте! — Доцент, точно в забытьи, испещрял страницу быстрыми колонками цифр, приговаривая: — Да, пожалуй… действительно любопытно… а такие положения вам знакомы? Впрочем, я, кажется, увлекся. Это совсем из другой оперы.