Читаем Больно не будет онлайн бесплатно

Читатель, вероятно, заметит, что время в этой книге движется как-то слишком вольно, то вперед, то назад, рывками, и с этим я ничего не мог поделать, когда писал, хотя сам предпочитаю последовательное, упорядоченное изложение. К счастью, где-то к середине романа время заметно выровнялось, а каждый эпизод по отдельности приобрел законченную форму.

Мучась этим романом, я впервые так отчетливо понял, что от сочинительства до умопомешательства — один шаг. Дело тут вот в чем. Конструируя выдуманные обстоятельства, подолгу общаясь с вымышленными людьми, поневоле теряешь ощущение реальности и, как это ни прискорбно, частенько желаемое принимаешь за действительное.

Нынче появилось много странных людей, которые умно и с жаром рассуждают о том, что изменившиеся условия жизни диктуют и новые взаимоотношения. Я так не думаю. Есть нравственные ценности, которые не поддаются девальвации, а их отсутствие или зашифрованность всегда будут ощущаться как уродство. Любовь, жажда добра, способность к самопожертвованию — это все в натуре человека. Правда, нередко в суматохе дней люди принимают наивные грезы за истинное содержание Но это, увы, не ново.

А. Афанасьев

Старший научный сотрудник Новохатов «выбил» себе командировку в город Н., куда ехать особой надобности не было. Новость обсуждали в отделе до конца рабочего дня и пришли к единому мнению, что Новохатов ловкач и своего не упустит. Скорее всего, завел себе в Н. подружку и теперь понесся туда за казенный счет развеяться и отдохнуть. К тому же он смелый человек, раз не боится возможной в таких случаях огласки.

Впрочем, ситуация обсуждалась не зло, с юмором, потому что Гришу Новохатова в отделе любили. Не все, разумеется, так не бывает, но многие относились к нему с симпатией. Особенно благосклонны были к нему пожилые дамы. Да и было за что его любить. Новохатов никогда не отказывал, если к нему обращались за помощью, охотно участвовал во всех мероприятиях и в каждое дело вносил бодрящую струю умной и деликатной доброжелательности. Внешностью Новохатов обладал самой располагающей. Высокий, стройный шатен с печальными темными глазами. Если улыбка, как пишут в романах, освещала его лицо, а она его часто освещала, Новохатов становился похож на французского актера Жерара Филипа, что само по себе вроде лишнего козыря на руках в мудреной житейской игре. Такому вот, как Новохатов, пока он молод и бодр, кажется, сам бог велел отлучаться в легкомысленные командировки в город Н.

Близкие знали и другого Новохатова — молчаливого, подверженного иной раз вспышкам беспричинной ярости, то меланхоличного, то рассеянного, то мудрого, то придурковатого, то хохочущего, то заплаканного — в общем, утомительно похожего почти на каждого из нас, живущих, слишком чувствительных к амплитудным колебаниям обстоятельств.

По утрам, подходя к зеркалу, он, случалось, надолго замирал в странном мистическом предчувствии: ему казалось, что вот этот человек с потухшим взглядом, которого он видит в зеркале, сейчас вдруг мерзко оскалится и обнажит желтые волчьи клыки или выкинет еще какую штуку похлеще.

К тридцати трем годам работа, которой он занимался, Новохатову осточертела и жизнь представлялась бестолково и зряшно прожитой; впереди ничего не было, кроме сереньких столбиков, обозначавших однообразные годы, которые необходимо протянуть до того невысокого бугорка, под каким его будут сосать беленькие, верткие могильные жители.

Зачем Новохатов поехал в город Н.? Несколько дней назад от него внезапно и без объяснений ушла любимая и верная жена Кира. Событие это было настолько противоестественным и ничем не подготовленным, что Новохатов, как водится в таких случаях, не сразу его осознал и не сразу в него поверил. Вернувшись с работы чуть позже обычного, он обнаружил в кухне на столе записку, где было сказано: «Гриша, дорогой мой, прошу у тебя прощения, но не могу ничего объяснить. Когда-нибудь позже все расскажу. Прощай! Кира».

Прочитав записку, он усмехнулся, подошел к плите, зажег газ и машинально поставил чайник на огонь.

«Ишь Кирка, — подумал он. — Ничего себе шуточки шутит!»

Он подумал, что скорее всего жена в парикмахерской или поехала к своей полоумной подруге Галке Строковой. Галка — это стихия непредсказуемая. Она трижды побывала замужем, дважды предпринимала попытки самоубийства и как-то между прочим родила близнецов — Кузю и Олю. Теперь она жила с близнецами и матерью первого мужа в трехкомнатной квартире и звонила Новохатовым по меньшей мере два раза в вечер. Иногда она вызывала Киру к себе под предлогом тяжелейшей душевной депрессии. Не ехать было нельзя, памятуя попытки самоубийства. Это был Кирин крест, который она несла с достоинством.

Часа через два Новохатов позвонил Галке, хотя разговаривать с ней было для него что нож острый.

— Кира не у тебя случайно? — спросил он, переждав радостное, приветственное Галкино щебетанье.

— Наконец-то! — завопила безумная. — Щелкнула тебя Кира по носу, самовлюбленного негодяя! Так и надо с мужиками. Ты понервничай, это полезно, душевный жирок снимает...

— Галя! — Новохатов несколько раз повторял ее имя, пока сумел отключить бурный поток ее речи. — Галя, послушай минутку, ради бога! Я действительно обеспокоен. Кирка оставила какую-то странную записку, и ее давно нет дома. Ты не знаешь, где она?

— Прочитай мне записку!

— Это личная записка, Галя.

Что-то, видно, не в словах Новохатова, а скорее в его тоне вывело Галку из состояния привычной бытовой неврастении, и она стала добрым, разумным человеком, каким и была на самом деле.

— В милицию ты звонил, Гриша?

— Нет еще. А зачем?

— Ладно, я сама позвоню, а ты жди. Никуда не уходи.

Новохатов бесцельно бродил по квартире, курил, пытался смотреть телевизор. Он выискивал возможные причины Кириного исчезновения, самые невероятные, жизнь сложна, но ему и в голову не приходила самая банальная ситуация: Кира попросту оставила его и ушла к другому мужчине, как это бывает сплошь и рядом. Но это бывает у других, а у них с Кирой этого быть не могло. Если он и был в чем-то уверен в жизни, то именно в этом. О да! Не только потому, что любил свое маленькое, таинственное сокровище — жену, но и потому, что Киру он воспринимал не столько умом, сколько иными ощущениями, какими-то неведомыми науке зрящими нервными окончаниями: она была частью его сознания, а как же можно сомневаться в том, что впитано в твою кровь. Новохатов, иными словами, был вполне здравомыслящим человеком, которым владело особенное сумасшествие любви.

Когда он, сидя в кресле с сигаретой в зубах, безмятежно осмысливал очередной, уже совсем фантастический вариант Кириного отсутствия, будто она попала в какую-то дурную, стыдную историю и решила избавить его от соучастия, перезвонила Галка.

— Гриша, я сделала все — ее нигде нет.

— Где-нибудь она все же находится, — умно и с долей насмешки уточнил Новохатов.

— Ты еще можешь острить! — в Галкином голосе рыдания. — Да неужели в вас ни в ком нет сердца? О боже! Ты же сейчас должен... Гриша, ты что, разлюбил Киру? Мне ты обязан сказать правду. Понимаешь? Обязан!

Новохатов ответил хладнокровно:

— Понимаю, что обязан. Но не понимаю почему?

Галка объясняла ему минут десять на полном надрыве, что Кира почти святой человек, вдобавок она полезла в дебри мистики, где не смыслила ни бельмеса. Гриша никак не мог поймать паузу, чтобы вежливо распрощаться. Его громкие «Минутку, Галя!» лишь подливали масла в огонь. Когда она начала что-то чудовищное вспоминать о своем втором муже, путая его с самим Новохатовым, он окончательно потерял терпение, швырнул трубку на рычаг и отключил телефон.

Он думал вот о чем. Он думал, что если наступит ночь и жена не вернется, то что же это будет такое? И не находил ответа.

Глаза ему открыла Галя Строкова на третий день его сверхъестественной, одинокой прострации. Ей Кира позвонила из города Н. Галка разговаривала с ним на этот раз, как с покойником, и он испугался услышать правду, какую ему предстояло услышать, и сгоряча чуть опять не бросил трубку. Но и жить дальше он не мог, не имея сведений о Кире.

— Хочешь, я к тебе приеду? — спросила Галка.

— Говори по телефону.

Он узнал, что его любимая жена сейчас живет в каком-то городе Н. и, кажется, с кем-то...

— С каким кем-то?! — заорал Новохатов. — Ты что, совсем очумела?!

Галка заискивающим, не своим голосом что-то пыталась ему втолковать, что-то нереальное и скверное.

Вечером, вскоре после этого разговора, к нему, как обычно в эти дни, зашел на огонек закадычный, еще со студентов, друг Кирьян Башлыков. Он не узнал Новохатова, постаревшего, отрешенного. Новохатов смотрел на друга блуждающим взглядом, тоже, видимо, не вполне его узнавая.

— Это ты, Кирюша? Вот, знаешь ли, казус какой. Кирку умыкнули. Ей-богу! Наверное, цыгане. Увезли в город Н. и там силой удерживают... Да ты не пугайся, я здоров. Я тебе точно говорю, мне Строкова звонила. Надо ведь ехать скорее, а тут снова осечка — поезд будет только утром. Чертов наш сервис! Головы им всем поотрывать!

Башлыков обошел друга, сидящего посреди комнаты на стуле в трусах и пиджаке, и пристроился напротив на кушетке.

— Кому ты хочешь поотрывать головы?

— Железнодорожникам, кому же еще.

В их дружбе Новохатов всегда верховодил, был первым. Правда, Кирьян Башлыков успел значительно дальше продвинуться по службе: он защитил кандидатскую и собирался возглавить очень перспективную лабораторию. Башлыков был рассудительным, деликатным человеком, невысокого роста, с какими-то треугольными залысинами на массивном черепе. Женился он сразу после института на однокурснице и уже обзавелся тремя детьми, что по нашим временам считается проявлением чуть ли не некоего героизма либо дурости. Видеть падение друга Башлыкову было больно. Он понимал, что у Гриши горе, но ведь это было обыкновенное житейское горе, ординарное, как задачка для первоклассника. Разве может уважающий себя человек до такой степени распускаться, чтобы сидеть в трусах посреди комнаты и молоть несусветную чушь. Башлыкову повезло: жизнь пока не наносила ему ударов ниже пояса, и поэтому он мог обо всем рассуждать с олимпийским спокойствием. В эти дни он почувствовал, что окончательно вышел из-под власти Новохатова, не слишком обременявшей его, скорее подбадривающей, но все же иногда легонечко покалывающей самолюбие.

— Город Н. большой, — сказал Башлыков. — Ты знаешь, где именно Кира остановилась?

— Найду, — просто ответил Новохатов.

— Каким образом?

— Дам объявление в газете, — Новохатов улыбнулся нежной улыбкой безумца. — Фу, черт, и выпить нечего. Вчера допил последнюю бутылку, а сегодня забыл купить. Знаешь, Кирьян, у меня какие-то провалы в памяти. Мелочи помню, а о главном подчас забываю. Скоро стану как Галка Строкова. Слушай, у тебя есть с собой деньги?

— Рублей двенадцать.

— Давай сюда, пригодятся. Может, придется выкуп платить.

От его нелепого шутовского тона у Башлыкова заныл зуб. Он сказал наставительно:

— Не юродствуй, Гришка, тебе не к лицу. Давай спокойно взвесим, что, собственно, произошло. И надо ли тебе куда-то ехать? Ты в состоянии рассуждать нормально?

— Рассуждать — да, жить — нет.

— Что тебе рассказала Галка? Передай подробно.

Новохатов встал со стула и приблизился к другу. Он сел рядом на кушетку. От него пахло потом.

— А ведь ты ни черта не понимаешь, Кирюша! — сделал он невероятное открытие. Засмеялся, повизгивая и давясь смехом, — Вот петрушка-то! Ты умный, современный, науки превзошел, но ведь ты ни черта не понимаешь и никогда не поймешь! Ты же крот слепой. Ха-ха-ха! Думаешь, твой друг истощился? Сочувствуешь, переживаешь? Пустое, Кирюша. Побереги запасы своей доброты, они у всех ограничены. Я тоже был добреньким, ты помнишь. И вдруг стал зверем. Знаешь, что я сделал бы, встретив... того типа? Подкрался бы сзади и воткнул ему нож под лопатку. Ах, как сладко! Погоди, может, я так и сделаю. Ха-ха-ха!

Башлыков с испугом отстранился от прыгающего лица друга, от его мельтешащего взгляда. Ему остро захотелось уйти отсюда, оказаться в другом месте.

— У тебя истерика, Гриша, — сказал он холодно. — Это стыдно!

— Ничего не стыдно! — воскликнул Новохатов. — Ты опять не понимаешь. Нет ничего стыдного. Вообще это понятие ложно. Ужас, сколько ложных понятий мы чтим за истину. Что стыдно? Любить, страдать, плакать? О нет! Стыдно воровать чужую жену? Тоже нет. Ничего не стыдно. Даже быть ничтожеством вроде меня — и то не стыдно. Все это естественно. И глупость не стыдна, и мудрость тоже. Стыда нет. Нет стыда, Кирюша! Его выдумали дуракам в острастку. Ха-ха-ха! Ой, Кирюша, смеху-то!.. Стыдно — у кого видно.

Он тянулся-тянулся к другу руками, точно норовя схватить с неведомой целью, а тот отодвигался уже молча и совсем вдавился в угол, когда Новохатов странно дернулся и затих. Уснул намертво. Башлыков потрогал у него пульс: сердце Новохатова слегка частило, но билось мощно и ровно.