Читаем Искатель, 2005 №12 онлайн бесплатно

На столе стояла полупустая бутылка коньяка. Я отпил глоток прямо из горлышка. Нет, я не пьяница. Но с тех пор как волею судьбы и моих родителей мы расстались с Марго, спиртное успокаивает меня. Мне удалось пересилить себя — я не стал больше пить. Я достал «мобилу» и попытался позвонить. Телефон молчал, вероятно, был отключен за неуплату.

Телефон был необходим. Я взял длинный кусок полевки, стремянку, ломик, отвертку, старый телефон и потащился вниз. На лестничной площадке шестого этажа я поставил стремянку под телефонным распределительным ящиком и забрался на нее. Замочек на ящике был совсем маленьким, я без труда сломал его ломиком. Потом отыскал первую попавшуюся телефонную пару и подключил к ней полевку. Я отнес все в мансарду, потом вернулся и стал разматывать провод. Завел провод в свое жилище и закрыл дверь.

Я подключил телефон, снял трубку и услышал отчетливые гудки. Теперь это была моя единственная и последняя связь с миром.

Город — это одиночество. Одиночество людей, смотрящих друг другу в глаза с расстояния полуметра, но которые на самом деле очень далеки друг от друга. Все равно должна быть возможность встретиться, прикоснуться, создать что-то новое, чего не было до этой встречи. Единственная, может быть, возможность для многих на короткое время ощутить, что ты не один, что дышишь и движешься с кем-то в унисон, а главное, не только ты получаешь от этого удовольствие. Я же был совершенно одинок.

Я достал из груды строительного хлама металлическую баночку и поставил ее на стол рядом с телефоном. Потом извлек из баночки завернутый в ветошь пистолет Макарова. Я снял ветошь с пистолета, положил его на стол. Банку и ветошь зашвырнул в угол комнаты. Полюбовавшись «Макаровым» и прицелившись несколько раз в разные углы комнаты, я снова положил его на стол. Скоро мне предстояло использовать его по назначению.

Передо мной встали две серьезные проблемы.

Первая. С чего начать: сначала написать завещание, а потом уже приводить в порядок дела, или наоборот.

Вторая. Сказать по телефону людям все, что я о них думаю, то есть гадости, или вежливо со всеми попрощаться, чтобы они поминали меня добрым словом.

Я напрягся в размышлениях, даже еще немного выпил коньяку, но ничего не решил.

Я стал вспоминать подробности.

Вечером мы с Колей Тишковым, лидером нашей рок-банды «Красные носки трезвенника», обсуждали у меня дома положение вещей и пробовали написать новую песню. Я человек государственный, служу Отечеству за твердый, пусть и небольшой, оклад; коммерческие неудачи нашей творческой деятельности меня не особо страшат. Коле же необходимы выступления и гонорары постоянно. Мы часто собирались у меня, часто это сопровождалось пивом и водкой, но я этого не стыжусь. Именно в таких условиях, за распитием напитков, мы придумали наши лучшие песни. Но если важный коммерсант боится сказать, что он сформулировал то или иное решение в бане с девочками или сидя в туалете, меня эта несвоевременность проявлений человеческого таланта всегда восхищает.

Мы с Колей немного выпивали, работали, обсуждали. Но работа не шла, я не мог думать о музыке, а постоянно думал о себе, о Марго, о том, как жить дальше. В конце концов мы решили пойти в «Бункер». Я надел джинсы и клетчатую рубашку с короткими рукавами. Туфли и часы у меня хорошие, дорогие, все остальное — не очень. На широкий поясной ремень я повесил футляр с «мобилой». На шею, после некоторых размышлений, — деревянные бусы. Несмотря на все мои старания, свою военную суть мне скрыть не удалось.

В «Бункере» мы снова выпивали. Мы и выпили-то немного, но вдруг у меня наступило какое-то отупение, и я тяжело задумался, опершись головой о руку, как горькие городские пьяницы на картинах русских художников начала прошлого века.

— Не спать! — услышал я голос Николая.

Я вздрогнул. Вспомнил утонувший тральщик, ледяную воду и барахтающихся в ней людей.

— Не смей мне никогда так говорить! — сказал я ему.

— Ладно, — примирительно произнес Николай. — Есть два варианта. Либо ты делаешь перерыв, пьешь много кофе, а потом мы продолжаем. Либо мы продолжаем, потом ты идешь в туалет и немного зовешь «Ихтиандра», а потом мы опять продолжаем.

Я не хочу стоять перед унитазом и звать «Ихтиандра». Я пью кофе и смотрю, как бармен исполняет свой коронный номер, фишку «Бункера». Он вскакивает на стойку и поджигает заранее подготовленную смесь горячительных напитков. Вспыхивает бурное пламя, все аплодируют.

— Грубое нарушение мер пожарной безопасности, — бурчу я, но меня никто не слышит.

Потом я вспоминаю себя пляшущим. Я прохожу в безумном танце по всей небольшой танцевальной площадке клуба, скинув туфли. Туфли у меня в руках, и я размахиваю ими, как сигнальщик на мостике.

Опять была темная яма, и новое озарение наступило, обозначив улыбающиеся лица двух девушек, которые из особой склонности к нам, очень симпатичным ребятам, соглашались прогуляться с нами до моего дома. Они были очень милые, эти девочки.

Коля лепетал что-то и, обняв их, тянул с собой. От них приятно пахло, ножки их были длинны, а груди аппетитны. Я ничего против них не имел, но Колю в его стремлениях к плотским наслаждениям не поддержал.

Вдаваться в подробности я не хотел, но знал, что ни с какими девушками не пойду. Может, я боялся? Боялся, что они клофелинщицы, или сутенеров боялся? Знаете, мне плевать, у меня ничего нет. Не в этом дело. Я уже лишился инстинкта самосохранения и был готов умереть в любой момент. Что ж мне было бояться двух красивых созданий?

Просто с того дня, как Марго ушла от меня, я жил как монах, если не считать той медсестры во Владивостоке. Я все надеялся, что Марго ко мне вернется.

Николай вышел в туалет, а когда вернулся, долго молчал. Потом все же сказал:

— Сейчас встретил твою бывшую.

И он внимательно посмотрел на меня, ожидая эффекта. Я осмыслил его сообщение и только чуть погодя спросил:

— Где?

— В соседнем зале, под караоке поет.

Мы оставили девушек и помчались в соседний зал. Это действительно была Марго, и она действительно пела. С ней было трое мужиков. Один, я понял, был ее нынешний — толстый, коротко стриженный, старый, лет сорока пяти. У него был дорогой костюм и огромный перстень. Двое других были просто его «шестерками».

Я сразу протрезвел.

Я подошел к Марго и заговорил с ней. Я не упрекал ее ни в чем.

Я уговаривал ее вернуться.

Я говорил ей о своей любви.

Я говорил, что этот гад поматросит и бросит…

Я бы многое еще сказал, но тут подошел ее толстый и попытался ухватить меня за одежду. Ударить я успел его только один раз, и то левой, потому что правой рукой обнимал Марго за талию. А потом подскочили «шестерки», да и охранники бункера подключились. Я успел ударить еще кого-то и оборвать толстому галстук, а Николай разбил бутылку и размахивал «розочкой». Он худой, но решительный. Мы не успели навести много беспорядка, потому что нас подхватили и выбросили на Тверскую, треснув как следует Николая о входную дверь.

— Опричники! Жандармы! — кричал я, но дверь за нами уже закрылась.

Я чувствовал себя очень плохо. Как ручной член общества. Не поджег, не переломал все. Как бы вы себя чувствовали, если бы любовь вашу уводило какое-то мурло, а вам бы не дали даже сразиться за нее в честном поединке самцов?

Я шел и ругался в голос. Николай тоже.

— Ты был отвратителен, — орал Николай с каким-то злобным упоением. — Увели ее, а ты толстожопому даже рожу не начистил, интеллигент хренов! Я набью ей морду!

Он соединил указательный и средний пальцы правой руки, а большой поднял вверх. Он делал вид, что стреляет — стреляет по прохожим, по витринам, по стеклам автомобилей. Прохожие шарахались от нас. В Камергерском Николай попытался залезть на памятник Чехову, я остановил его. Не люблю митингов и демонстраций.

Коля еще что-то орал, и я его погнал. Он ушел, а я погрузился в идиотское страшное состояние. Я думал нескончаемо о Марго, о том, что мне незачем жить на свете такому, как я есть.

А потом я брел ночью по жуткому бетонному двору в самом центре Москвы. Эти все неприятные дома носят адрес «Тверская, дом 6», я называю его кратко — ТВ-6, по имени некогда существовавшей телевизионной компании.

Нет, я не крутой функционер, олигарх или криминальный элемент; я не владелец огромной квартиры в элитном районе. Я простой флотский офицер, волею судьбы и папы-адмирала проходящий службу в Москве. Я арендую недостроенную мансарду на чердаке. Эту мансарду мне сдал один известный актер. Каким-то образом он приватизировал часть чердака под мастерскую, начал бешеную строительную деятельность, выровнял стены, вставил оконные блоки, провел воду. А потом у него что-то стало не получаться со сливом, кто-то не давал ему врезаться в канализационный стояк, и он до решения этого вопроса всю деятельность прекратил.

Теперь временно здесь живу я. Воду я сливаю в ведро, по нужде хожу в биотулет. По утрам спускаюсь в лифте с этим ведром в руке и сливаю воду на маленькую клумбу. Это неудобно, но за великолепную мансарду площадью восемьдесят квадратных метров в самом сердце страны я плачу всего сотку. И на службу, в одно из управлений Военно-морского флота, на Лубянку, я хожу по утрам пешком. Мало кто в этом городе ходит на работу пешком. Люди трясутся в метро и троллейбусах. Тесно прижатые друг к другу, они люто ненавидят ближнего. Они тупо и сонно, особенно по утрам, глядят на схемы движения скоростного транспорта и рекламные плакаты. Они механически читают печатные издания в руках соседей по вагону, а наткнувшись на текст типа «…можно прибегнуть к сюжету развития методологических принципов синергетики, отправляясь от субъект-объектно интерпретируемых принципов наблюдаемости, соответствия, дополнительности и переинтерпретируя их как интерсубъективные принципы коммуникации, посредством которой и формируется синергетическая пространственность как человекомерная, телесно освоенная человеческая среда…», впадают в нервность и меланхолию.

Не многим лучше стоять в пробках в «мерседесах» и «вольво».

Президента страны тоже привозят на работу в автомашине.

Я хожу на службу пешком.

У меня, конечно, есть квартира, где я прописан, где живут мои папа и мама, где все уютно и знакомо с детства. Но сейчас я предпочитаю жить здесь.

Мансарда моя просторна, правда, по углам лежат строительные материалы, но я к этому привык и не обращаю внимания. На стенах висят большие плакаты Че Гевары, Мао Цзэ Дуна, Ленина, Андропова, «битлов» и Дэвида Боуи; плакат, призывающий голосовать за коммунистов; плакат, призывающий не идти работать на пароходы под «свободным флагом». Дополняют декоративное убранство две полки с компакт-дисками. У меня нет телевизора, холодильника, компьютера. У меня есть старый шкаф, старый диван, старый стол, старый музыкальный центр.

Еще у меня есть пистолет Макарова — прекрасное порождение человеческого таланта и умелых рук. Долгое время «Макаров» был спрятан в жестяную банку в нехитром тайнике, теперь пришло время извлечь его оттуда.

Я достал старый плеер и подключил его к музыкальному центру. В плеере диск, на нем ужасная каша — от «Beatles» до «Maroon 5», но это мои любимые песни. Я поставил случайный выбор песни, включил.

Я попытался представить, какая женщина подошла бы к этой мансарде; наверное, мне следовало бы обзавестись такой женщиной. Однако я не смог сейчас представить никакую другую женщину хозяйкой в своем доме, кроме Марго. Но она меня бросила.

Я подошел к телефону и набрал номер «мобилы» Марго. Как я старался, используя свои связи, узнавать ее номер! Марго меняла его, а я снова узнавал. Она не знает этот мой нынешний номер и трубку возьмет.

— Алло! — сказала она. — Кто это?

От ее голоса мурашки пробежали у меня по телу, а на душе стало совсем скверно.

— Здравствуй, это я, — сказал я.

— Виделись уже. Чего ты хочешь?

— Я хочу рассказать тебе смешную историю о мальчике, который любил девочку. Мальчик любил девочку, а девочка любила Париж…

— Саша, оставь меня в покое! — сказала она, и раздались гудки.

Вот и весь разговор. И я впал в еще большую нервность.

Я снова набрал ее номер. Я совершенно не надеялся, что снова услышу ее, но она все же ответила.

— Не смей бросать трубку! — заорал я. — Не смей спать с жирножопыми! Не смей изменять мне! Не смей рожать от подонка!

В трубке раздались гудки.

Я снова набрал ее номер, но холодный женский голос ответил мне, что абонент временно недоступен.

Я познакомился с Марго в мае, в «Би-2».

Она сидела одна у стойки бара, пила коктейль и украдкой разглядывала окружающих. У нее были какого-то безумного красного цвета волосы и странная улыбка.

Я сел рядом, заказал коктейль.

— Вы знаете, — сказал я ей, — мне кажется, что кубизм есть порождение милитаризации общества, а не поиски свободы самовыражения художника…

Она испуганно глянула на меня, и я понял, что нужно немного по-другому:

— У вас очень красивое платье. Гуччи?

Я знал, что Гуччи — это какой-то дорогой портной, больше ничего, но не стыдился этого. Не обязан я знать всяких разных портных. В конце концов, Гуччи — не Шагал и не Репин. В конце концов, Гуччи — просто пидор.

Девушка посмотрела на меня помягче, а я продолжил:

— Я хочу повторить вам то, что говорили очень многие, — вы очень красивы. Простите за банальность…

Мы разговорились. Звали ее Маргарита, она работала секретарем на «ресепшн» в воровской фирмочке, занимающейся продажей оффшорных компаний. Как позже выяснилось, приехала в Москву из какого-то сибирского городка.

Весь вечер мы провели вместе, я знакомил ее с являвшимися поочередно моими друзьями и знакомыми, благо военных среди них не было, а все больше были богемные и полубогемные люди. Военным был только Ваня Шеховцов, мой нынешний сослуживец по Управлению. У Вани неопрятные усы и необъятное брюхо, он похож на прапора из автобата. В действительности, он большой умница, сечет в технике и прекрасно поет Пресли и «Beatles».