Читаем Иногда следы остаются онлайн бесплатно

Рождество было уже не за горами и Лесю переполняли ожидания. Уже целых полгода как наступил её сдвиг по танго. За это время она успела обойти все городские милонги и почти все школы, знала кто из партнеров Киева прекрасен, а кто… Ну, такое… И знала даже, что это словосочетание может поставить в тупик русскоговорящих жителей соседних стран. В общем, она была уже крепко в теме и душа требовала продолжения полёта.

А тут Ремолино как раз на носу. Аж за два месяца до его наступления весь фейсбук (ну, по крайней мере, его танго-часть) пришёл в радостное возбуждение. Все ищут квартиры и соседей для съёма гостиницы, попутчиков в поезда и самолёты, выкладывают фотки с кофе, шоколадом, «хренивкой» и хвалебными одами от которых сладко свербило на душе.

В офлайн тоже творилось радостное брожение. Судя по словам, брошенным вскользь Лесиными преподавателями, болтовне в раздевалках и на милонгах, именно Ремолино, а не свадьба, самое прекрасное, что случается в жизни девушки. Какой-то мистический калейдоскоп чудес, квинтэссенция танго-счастья.

Ну и Леся готовилась. Ну как готовилась. Написала в фейсбучеке танго-друзьям и мигом нашла и сожителей, и попутчиков.

Жить во Львове ей предстояло совсем недалеко от Днестра¹, в компании Оксанки, с которой они ходили в одну группу и Петей, интеллигентным парнишкой-программистом, который, был влюблён практически во всех киевских партнерш разом, но безнадёжно барахтался во френд зоне.

Дальше дело пошло чуть сложнее. Какое выбрать платье? А туфли? И вообще, образ? В свои двадцать семь Леся, при правильной подготовке, одинаково хорошо могла исполнить роль невинной овечки и серой волчицы. Скромной начинашки и женщины-вамп. Для танго-дивы правда не хватало танцевального мастерства, самую малость, но зато роскошные черные волосы, обольстительный взгляд из-под пушистых ресниц и очаровательная улыбка были при ней. Мужчины никогда не оставляли Лесю без внимания и она этим вниманием умело пользовалась. А что, как-то же надо чинить старенький ноутбук, перевозить вещи с одной съёмной квартиры на другую и так далее.

При этом Леся всякий раз умудрялась расплатиться за эти услуги одной лишь улыбкой. Ну в кино могла составить компанию, так что её совесть и репутация всякий раз оставались чистыми и пушистыми.

Размышляя о перспективах Ремолино она решила, что находиться в образе роковой красотки целую неделю утомительно, а симпатичных начинашек понаедет со всех стран бывшего Союза столько, что выделиться на их фоне поможет разве что красное платье. Жаль, что оно одно у неё такое. Алое, как плащ тореадора – ни один мужчина не пройдет мимо. Решено. Это её главное оружие.

Теперь туфли. С ними ещё проще. Туфли для танго у Леси тоже одни, зато не какие-нибудь, а Madame Pivot, все нормальные тангеры в них танцуют. Лесе повезло урвать их у Наташки из старшей группы за пол цены. Растянулись немного и стали велики хозяйке, а Лесе – в самый раз, так что и разнашивать не пришлось.

Осталось побросать в чемодан бельё, расческу с зубной щёткой и ещё пару дежурных платьев, джинсы, зимний свитер и готово. Даже чемодан с косметикой, привычный спутник многих подруг, Лесе не нужен. Она и так красивая, куда уж больше?

Покончив с формальностями она углубилась в изучение меню – открыла Интернет-страницу марафона со списком участников и принялась за составление «бальной книжечки».

Если верить фейсбуку на этот праздник жизни планировали съехаться тангонутые как минимум со всей Европы.

Прежде всего бросался в глаза внушительный десант итальянцев с заманчиво мелодичными именами и томными фотографиями на аватарках. Уже одни мысли обо всех этих надушенных, стильных и горячих Джузеппе, Джованни и Джанлуках заставили глаза Леси загореться шальным блеском, но на итальянской кухне меню не заканчивалось.

Кроме родной и милой сердцу украинской кухни на праздничном столе было зарезервировано место и для русской с белорусской. Москва, Питер, Челябинск, Ростов, Нижний, Саратов, Самара, Томск – намечалась настоящая российская интервенция. Интересно, а там вообще на Новый год, кто-нибудь останется? Братский Минск присылал солидную делегацию, в составе которой у Леси было полно друзей – будет с кем и потанцевать, и посидеть за глинтвейном.

Реже, но всё ещё часто встречались поляки, венгры, финны, немцы и турки. Были даже аргентинцы и совсем уж экзотические чилийцы, греки и даже граждане эмиратов.

Леся привыкла проводить вечера на милонгах, где собиралось порядка пятидесяти человек. Бывало, чуть больше, бывало и меньше, но в целом порядок чисел был примерно такой. Теперь ей предстояло погрузиться в недельный угар с ежедневными двухразовыми милонгами в компании пары тысяч человек!

От радостного возбуждения она уже за месяц до начала полностью утратила работоспособность и вместо того, чтобы заниматься проектами заказчиков, барахталась в околоремолиновских участках всемирной паутины. Клиенток, приходивших обсудить детали будущих платьев она слушала вполуха, отвечала односложно. Мол, да-да, сделаем всё как вы хотите, да-да, сошьём за ночь, да-да, и без фаты, можно, да-да, сделаем почти даром, ведь есть и платить за аренду нам совсем не нужно.

Где-то на задворках сознания Леся чувствовала, что такая клиентоориентированность больно аукнется ей в уже в ближайшем будущем, но когда оно настанет? Для неё время разделилось на всё, что было до Ремолино и сам фестиваль. Дальше она не заглядывала, словно бабочка, для которой близилась яркая кульминация всей её жизни.

***

Никита вот уже два года как считался подающим какие-то смутные надежды для довольно обширного танго сообщества Питера, но, откровенно говоря, максиму надежд, которые он мог оправдать, это немного скрасить вечер какой-нибудь скучающей из-за гендерной диспропорции дамочки. Ну или нескольких дамочек. Но и это не так уж мало, если принять в расчёт количество времени, проведенное ими за вином и разговорами при том, что платили они всё-таки за возможность потанцевать, а не замечательную атмосферу модного диджея или возможность излить душу под дешёвое полусладкое. Всё то же самое, только гораздо лучшего качества они могли получить во многих других местах, а на милонгах им были нужны мужики. Некоторые из них, правда, развлекали себя танцуя с подругами и почти не страдали по местечковым плясунам, но таких было меньшинство. Правда и то, что подавляющее большинство местных плясунов и впрямь не стоили душевных мук и телесного томления.

В общем, на безрыбье и Никитка, двадцатитрёхлетний в меру спортивный патлатый увалень, казался многим вполне себе окунем. По крайней мере, он был по-питерски застенчив и обходителен, в танце не делал грубостей, регулярно мылся, ежедневно менял рубашки и даже вполне уверенно попадал в бит. Так что экземпляр вполне достойный употребления.

Про Ремолино Никитке все знакомые парнёрши уши прожужжали.

– Ах, этот Ремолино…

– Ремолино? Это было волшебно…

– Ты ведь собираешься на Ремолино? Как не знаешь? Надо ехать!

Подобные суждения звучали и от тех, партнерш, что едва удерживали баланс на тонких шпильках, и от тех, кто уже превратил танго в бизнес. Ремолино восхищались почти все. С одной оговоркой. Дамы слегка за сорок не так сильно рвались во Львов под Новый год. Они утверждали, что конкуренция даже среди молодых и хорошо танцующих партнерш там такая, что лучше провести время в местных ресторанах и «кавярнях».

Должно быть именно последние аргументы помогли сделать мнущемуся Никите окончательный выбор. Этот Новый год он решил провести в Незалежной и начал поиски жилья.

Несмотря на горячие уверения всех очевидцев предыдущих фестивалей в том, что украинские цены вполне гостеприимны для москальской мошны, ему так не казалось. Он бы молод и беден. Неделю в Днестре себе позволить никак не мог и, наверное, до самого фестиваля ходил бы удручённый этим обстоятельством, если бы одна хорошая знакомая не предложила ему присоединиться к маленькой концессии по съёму квартиры на углу Соломеи Крушильницкой и Словацкого, то есть, в пяти минутах ходьбы от места священо действа.

А дальше были сборы, знакомые любому холостяку. Покидал в спортивную сумку несколько рубашек, ботинки для танго, белье. Сверху положил брюки в нелепой надежде что, они пересекут границу всё такими же выглаженными, какими сделала их мама. Да, наш герой в свои двадцать три жил с мамой.

В полдень тридцать первого декабря его вместе с парочкой подруг поглотил плацкартный вагон. Из тех, что навсегда пропитались запахами торчащих в проходах портянок дембельнувшихся солдат и курочки гриль, бережливо обернутой в фольгу. Правда в этот раз к ним присоседились тонкий аромат мандаринок и дурманящие алкогольные испарения.

Пассажиры готовились встречать год черного водяного дракона в пути.

Встречать начали по дальневосточному времени. Уже около пяти со всех концов вагон послышались народные песни.

Вниманию подневольных слушателей были представлены и такие хиты как «Черный ворон» и «Ой, мороз, мороз», и менее известные Никитке и его попутчицам шлягеры в исполнении возвращавшихся на «батькивщину» украинцев.

Удивительная гармония царила в вагоне. Россияне, украинцы и представители других братских народов не сговариваясь распределяли между собой «эфирное время» таким образом, что часов до десяти песни не смолкали вовсе.

Под них по вагону скакала бодрая и нетрезвая жирафиха. То есть очень высокая, под два метра ростом, стройная девушка с головы до пят упакованная в плюшевый комбинезон соответствующего окраса. Она бессмысленно, но дружелюбно таращила глаза на окружающих, словно они все вокруг были соучастниками её игры. Вон бегемоты уминают оливье из пластиковых контейнеров, гиены нализались какой-то настойки и гогочут на всю движущуюся по направлению к границе Савану, несколько сурикат испуганно сгрудились в кучку на нижней боковушке у туалета, а утомленный всем этим бурлением жизни крокодил тихо курит в тамбуре.

Она шаталась на своих ходулинах от одной стае к другой в надежде разжиться сигареткой. Несмотря на Дальневосточный Новый год ей почему-то с этим делом не везло, но она не унывала и продолжила скитаться. Савана большая, вагонов так четырнадцать – где-нибудь да найдётся курящая макака.

Никита с Надей и Светой были теми самыми сурикатами. Они перманентно вжимались в стену когда в очередной раз рядом с грохотом распахивалась дверь и хотели просто мирно распить одну на троих бутылку каберне, заесть её тарталетками с икрой и мандаринками под романтичный стук колес.

Они не ожидали, что мир сойдёт с ума.

Народные песни их даже не насторожили. Скорее напротив, порадовали. Вот мол, какой колорит! Жирафиха заставила похихикать, и только на буфетчице Любке они начали подозревать, что творится какая-то бесовщина.

Любка была из тех женщин, которых и сейчас можно встретить в российской и украинской глубинке. Неопределённого возраста, предположительно лет сорока с краснющим пропитым лицом и необъятной как сама Родина талией она вполне могла бы стать героиней кошмара какого-нибудь впечатлительного столичного юноши, но тут собралась публика попроще. Ближе к природе, так сказать. И у этой публики, состоящей преимущественно из возвращающихся после заработков работяг Любка имела оглушительный успех.

Она с шутками и прибаутками, от которых свернулись бы в трубочку уши исчезающе редких порядочных девиц, катила тележку с пивчанским и всякими солёно-хрустящими ништяками из вагона в вагон попутно обтекая и обтирая своими зефирными боками все углы, а за ней раскидистым хвостом, или шлейфом следовали подвыпившие мужички.

Они восторженно хихикали, норовили ущипнуть её колышущийся на ходу багажник и неловко уворачивались когда Любка обозначала, для порядка, некоторое сопротивление. Были среди них и закоренелые бобыли, и те, кто ехал встретить Рождество в семейном кругу и, даже те, кто, судя по оскорбленным выкрикам с окрестных полок, путешествовал в компании супруги.

Любка светилась как большой алый маяк, а вот Надька со Светой словили когнитивный диссонанс и долго вхолостую ворочали шестеренки в мозгах силясь определить своё отношение к происходящему. То ли возмущаться дурным вкусом и распущенностью мужичков, то ли по-черному завидовать животному магнетизму, какой им, двадцатилетним симпатичным пигалицам, даже не снился.

И всё-таки в основном в вагоне царила хоть и сумасшедшая, но праздничная и весьма добродушная обстановка. Словно в царстве зверей наступило какое-то радостное перемирие. Все собрались в едином порыве у водопоя и куролесили по тихой, без агрессии.

Все кроме Мишани. Он был из той когорты людей, которым лучше вообще никогда и ни при каких обстоятельствах не употреблять огненной воды, ибо едва она попадала в его кровь, та мгновенно закипала и превращала его в воина-берсерка с обостренным чувством социальной справедливости.

В этот раз Мишаня решил отомстить за Афганистан. Ну да, это вооруженное противостояние, по всей видимости, оставило в его душе глубокие раны, которые так и не затянулись с годами и смешного тут ничего, конечно же, нет. Вот только непонятно, почему он обратился с волнующим его вопросом к двадцатитрехлетнему славянину Никитке, честно откосившему от армейки по состоянию здоровья?

– За что вы, чурки, наших ребят в Афгане резали, – спросил он с болью в голосе.

Никитка сначала подумал, что пропитой мужичонка из параллельной России обратился к кому-то другому. За свою нелегкую юность ботаника он кем только не побывал. В основном обидчики щеголяли остроумием в диапазоне слов, однокоренных с Никиткиной фамилией или склоняли его слоистое брюшко. Никитку во многом можно было обвинить при желании, но в принадлежности к афганцам, да ещё и тем, что воевали в те годы, когда он едва появился на свет – это вряд ли.

Он как-то неубедительно попытался воззвать к разуму нападающего, но тот принял твердое решение дать волю накипевшей за годы боли. Дело стало принимать угрожающий оборот. Причём угроза исходила не только от кулаков Мишани. В порыве слепой и надрывной ярости он схватил со стола кухонный нож.

Зарезать им можно было разве что кусок ветчины, и то, если очень постараться, но Никитка обмер от страха.

Всё то время, что Мишаня призывал к ответу Никитку, его, Мишанина, бедная супруга сидела на нижней полке одного из «купе» и тихо подвывала со стыда, но когда её благоверный схватился за нож, всё-таки попыталась удержать его от греха.