Читаем Император Пограничья 30 онлайн бесплатно

Глава 1

Второй участок железной дороги сдали в конце марта, и первый состав на Муром я решил проверить сам.

Шли медленно. Машинист не гнал поезд, а перед мостами и вовсе сбрасывал скорость, потому что насыпь была свежая и всю неделю под ней ходила талая вода. Каждые несколько километров состав останавливали, и Фишер, главный инженер наших железных дорог, шёл вдоль состава, а путь под колёсами осматривал отдельно и подолгу. Я не торопил. Человек, чья привычка щупать каждый узел однажды спасла первый рейс, вправе задерживать великого князя сколько ему нужно.

За окном смотреть было не на что, и оттого думалось особенно хорошо. Поля лежали чёрные, с проплешинами ноздреватого снега по низинам, в колеях стояла вода и рябила от ветра. На переезде под Судогдой лошадь шарахнулась от гудка, и мужик повис у неё на узде, ругаясь без злобы. Ещё в прошлом году пугаться тут было нечему.

На прошлой неделе Мишке исполнился год. Ярослава предупредила меня за два дня, будто бы я мог забыть, чтобы успел вернуться из Гаврилова Посада. Мальчишку событие не тронуло совершенно: его занимала пряжка на моём поясе, которую он пытался оторвать.

Мои мысли снова переключились на убаюкивающий ритмичный стук колёс по рельсам. Дорога впервые делала работу, ради которой её и строили. До сих пор чугунка возила щебень сама себе; теперь рельсы дошли до реки, и порожние платформы шли в Муром за первым настоящим грузом. Цистерны с этого дня поедут не по чужим разбитым трактам.

Я смотрел в окно и подсчитывал, во что обошлась зима, прожитая без этой ветки. Итог выходил скверный.

С осени княжество жило на чужом топливе и переплатило за него изрядно, но тут уж ничего не поделать.

Устройство этого бизнеса я знал наизусть, потому что упирался в него каждым ходом. Своей нефти у меня нет, своей перегонки тем более. После отказа Перми и Баку оставалась только Астрахань.

Однако к самому Вадбольскому я не пошёл, и дело было не в пустой гордости. Аксентий Евдокимович — мой явный враг, сторонник Одоевской и человек, замешанный в большинстве криминальных дел юга. Обратись я к нему за одолжением, оно в тот же день стало бы рычагом, на который он давил бы годами.

Дешевле выходило переплачивать, именно так мы и делали всю зиму, перекупая бакинское горючее у Казани, Царицына, Твери и Нижнего Новгорода. Возили автоколоннами по восемь-десять цистерн, под охраной, по зимним трактам. За три месяца перерасход составил сто девяносто одну тысячу рублей.

Злился я при этом не на них. Соседи всю зиму возили мне то, чего я не мог купить сам, и наценку взяли по делу: за хлопоты, за риск и за то, что договор с Астраханью есть у них, а у меня нет. Тверь с Нижним в декабре и вовсе выручили, когда казённые остатки считали по дням. Бесило другое. Всю зиму девять моих земель держались на том, что четверым чужим людям было удобно мне продавать своё горючее, но ведь это могло измениться в любую секунду. Деньгами этого было не поправить: платил я исправно и всё равно оставался просителем.

Доставка по реке существенно упрощала логистику. Баржа берёт за раз столько, сколько колонна возит неделю, и обходится втрое дешевле. При этом в баржу зальют то же бакинское топливо, купленное у той же четвёрки. Вода удешевляла одну лишь перевозку. Как покупал я чужое через посредников, так и буду покупать, только получать начну быстрее.

Чужую цену сбить я не мог. Оставалось навести порядок в том, как это топливо продаётся у меня дома, и вот тут зима дала первый чистый выигрыш.

Конфискованную у Хлудова сеть запровок я в казённое управление не отдал. Как и предлагал Артём Стремянников, их вывели в отдельное предприятие с ценой, установленной государством, которую печатают в газете рядом с прогнозом погоды. Одна такая колонка удерживает цену от роста во всём районе, и в этом её основная задача, а не в получении выручки.

Сперва мне не поверили. Казённое в этих землях веками означало «хуже и с обвесом». Потом приехали, взяв на пробу, потому что дешевле: частные заправки в кризис ломили цену, а наша не двинулась с места, и к марту очереди у бывших хлудовских заправок сделались длиннее. За зиму контора отпустила тысячи литров, окупила себя и воровством пока не отметилась.

На моей памяти это первый случай, когда казна торгует и не крадёт, и ждать, пока он станет последним, я не намерен. Сеть будем растить за счёт её же прибыли, ставя колонки там, где их нет.

Цена, впрочем, только половина дела. Вторая половина — количество, и с ним колонки сделать не могли ничего.

Норма отпуска в одни руки держалась всю зиму. К марту я поднял норму с тридцати литров до сорока и на этом остановился, хотя Германн приносил расчёты и просил снять норму совсем. Топлива от послабления не прибавилось ни на каплю: очередь у колонки просто стала брать по сорок вместо тридцати.

Снять норму насовсем можно только своим топливом. Зимой я взялся за это всерьёз и получил по зубам: всё упёрлось в сроки.

В январе в Баку я подписал контракт на поставку двадцати буровых установок с трубой, насосами и расходниками на год. Хан согласился без торга и почти с удовольствием: буровыми Ибрагим Фаридович торгует со всеми подряд, а перегонное и химическое оборудование не продаёт никому и причин не называет, но загадки в том нет никакой.

Зимой я поставил себе две задачи разом и по обеим путь оказался длинным.

Сперва начали разведку. Буровые куплены, а бурить негде: разведанных месторождений у княжества нет вовсе. Поисковые партии шли по косвенным приметам: старые горные записи, выходы породы, мужицкие рассказы про ключи, где вода горит. Всё это сужает поиск до определённой территории, а место под скважину называет только геомант-нефтяник, маг земли, умеющий читать пласт под ногами.

Ветвь редкая, и вот почему. Нефть частенько залегает глубоко, от одного до трёх километров, а дар сам собой расходится сферой, и вниз от него доходят крохи. Чтобы достать, его собирают в луч, и держать этот луч на паре километров учатся годами. Верхний слой видит любой маг земли. Дотянуться до пласта могут считаные десятки во всём Содружестве, и все давно расписаны по чужим промыслам.

Я и сам мог бы пройти эти поля и прощупать их насквозь. Только дел у меня зимой хватало и без того, поэтому искать я поставил других, а геомантов перекупал поодиночке, за двойные ставки. Набрал вдвое меньше нужного. Оттого половина партий всю зиму просто ждала приписанного к ним мага, и к началу апреля не было ни одной обнадёживающей пробы.

Вторая работа — школа. Найди мы нефть завтра, гнать из неё топливо будет некому: инженерно-химической школы в княжестве нет и никогда не было, потому что переработке здесь учил один Баку. Собирать её начали с нуля: ищем химиков за границей, отбираем своих выпускников, переманиваем у чужих Бастионов. Расход без отдачи на годы вперёд, и называть это надо именно так.

Буровые и нанятые на год бакинские мастера, которым положено учить моих людей на живой скважине, придут на следующей неделе по той самой воде, к которой я в эту минуту ехал.

Год-полтора минимум до первой своей нефти. Я пересчитал этот расклад трижды и каждый раз получал то же самое. Терпения мудреца во мне от этого не прибавилось.

Пока своя нефть оставалась делом будущего, ближайшая надежда была на чужой готовый завод, до которого рукой подать. Ради него я и поехал в феврале в Альметьевск.

Цепочку от скважины до цистерны там сообща держат трое. На Ромашкинском месторождении возле Альметьевска расположены скважины князя Тенишева. Бугульминская марка маркграфа Урусова прикрывает подступы со стороны степи, а купеческий совет Карима Усманова в Новой Письмянке отвечает за перегонку, склады и вывоз. Старый Адель Рустамович Тенишев умел не доводить конфликты до разрыва; летом он слёг, лекари не обещали, что он доживёт до весны, и всем стал распоряжаться его старший сын. Марат отцовских договорённостей не признавал и полез пересматривать доли, переругавшись с отцовскими партнёрами. Установки выработали ресурс, капитальный ремонт откладывали дважды, а двое из трёх отказывались выделять на него деньги, и завод стоял.

Я приехал в вотчину Тенишева вместе с Георгием Световым, причём нарочно в тот день, когда наследник был в отъезде.

К умирающему хозяину чужого в дом не пускают, и мне это объяснил начальник охраны, который не побоялся встать в дверях.

—Проведи нас к князю , — обронил я. —Он нас ждёт .

Голоса я не повышал.Императорская воля не нуждается в громкости, она вообще ни в чём не нуждается, кроме приказа. Мужчина отступил раньше, чем понял, что сделал. Затем махнул рукой и охрана разошлась, поглядывая на начальника. Никого не тронули пальцем.

Адель Рустамович лежал в спальне при задёрнутых шторах, и первым, что я увидел, была его рука на одеяле, сухая и жёлтая, с проступившими костяшками. Знаменитые его чётки из чёрного янтаря лежали рядом. Он их не перебирал, просто не имел достаточно сил для этого.

Что с ним, я узнал, стоило Светову коснуться князя. Лекари называли это гемолитической желтухой и растолковывали просто: кровь убивает сама себя. Полгода тело разрушало собственные красные тельца быстрее, чем успевало делать новые. Отсюда и желтизна, и то, что человек, у которого ничего не болело, под конец не мог ни поднять руку, ни говорить.

Георгий, недавно подобравшийся вплотную к границе ранга отделявшей Магистра третьей ступени от Архимагистра, приступил к делу.

Целительство такого уровня — незабываемое зрелище, и оно стоит того, чтобы смотреть не отрываясь. Светов опустился на колени у постели больного и положил обе ладони старику на грудь. Комната переменилась раньше, чем он закрыл глаза. Воздух загустел и загудел на низкой ноте, от которой заныли зубы, а пламя в лампе вытянулось в белую нитку и легло набок, хотя окна стояли закрытыми наглухо.

Следом хлынул свет.

Выступил он не из ладоней, а из-под них, изнутри, и был тёмно-красным, как уголь под слоем золы. Сквозь кожу проступила вся сетка сосудов, до последней нитки на висках и на кистях, и по ней от груди к рукам и ногам двинулось живое зарево. Тело светилось насквозь. Рёбра проступали внутри этого свечения чёрными полосами, и под ними было видно, как работает сердце.

Первые полчаса свет держался мутным, с жёлтой подпалиной по краям. Потом Светов принялся выжимать болезнь наружу, и она пошла. На коже выступила испарина цвета ржавчины, в комнате запахло горячим железом, и старуха-домоправительница трижды меняла под хозяином полотенца и уносила их, не глядя.

Стоило это дорого по энергии. К исходу тридцати минут гул сел на полтона ниже, зарево задрожало и стало рваным, а пот шёл у Георгия по вискам, как у грузчика в конце смены. Дважды он просил воды, и его поили из кувшина, потому что рук он так и не снял. К концу часа у него пошла носом кровь; он мотнул головой, стряхнул её на пол и работать не перестал.

Кончилось всё разом. Свет схлопнулся внутрь, темнота ударила по глазам больнее, чем било зарево, и в тишине сделалось слышно, как трещит фитиль. Больной задышал ровнее, потом глубже, потом закашлялся, и это был первый живой звук, который он издал.

Мастерство я уважаю в любом ремесле, и работа была проведена высшего разряда.

Поднявшись на нетвёрдых ногах, Магистр третьей ступени пообещал: «Через полчаса сядет сам, к вечеру пойдёт. Кормить понемногу», — и уснул в кресле у окна, не дойдя до комнаты, которую ему предлагали.

Ошибся он в лучшую сторону. Старик сел через четверть часа.

В курс дела я ввёл Аделя Рустамовича по-быстрому и жалеть не стал. Правитель должен узнать первым, что за полгода его болезни сталось с промыслом, заводом и клятвой, которую он давал проверенным партнёрам. Слушал он в кресле, укрытый пледом до пояса, и к середине рассказа взял чётки. Пальцы принялись перебирать бусины. На фамилии Гагарина сбились.

— Где сейчас Марат? — пальцы остановились на камне.

— В Новой Письмянке вместе с Урусовым и Усмановым.

По информации, добытой Коршуновым, наследник днём отправился в Нижнекамск, а вечером должен был встретиться с отцовскими партнёрами для обсуждения некого делового предложения. Их оно должно было застать врасплох. Мне же цель встречи была хорошо известна, благодаря завербованной Родионом горничной, которая стала свидетельницей любопытного разговора по магофону.

— Успеем, — большой палец Тенишева сдвинул камень.

Ехали втроём. Светова усадили в машину, и за всю дорогу он ни разу не открыл глаз.

Совещание шло в конторе купеческого совета, которая формально принадлежала всем троим. Марат сидел во главе длинного стола под зелёным сукном, по правую руку от него расположился саратовский князь Гагарин Александр Поликарпович с нотариусом и двумя стряпчими, маркграф Урусов, как всегда, сел лицом к двери, а торговый старшина Усманов держал перед собой счёты и молчал с лицом человека, которому пытаются продать гнилые помидоры.

Замысел наследника не отличался особой хитростью. Марат вёл дело к тому, чтобы Гагарин выкупил доли маркграфа и торгового старшины и стал единственным его партнёром вместо двух неудобных. Саратовский князь два года подбирался к перегонному делу и искал выход на Письмянку, так что предложение само шло ему в руки.

Когда в помещение вошёл Адель Рустамович, все остолбенели. Шёл он сам, без палки, в парадном тёмном костюме, и борода его была подстрижена. Урусов поднялся первым, за ним встал Усманов, уронив счёты. Стряпчие с горестными минами осознали, что сделка сегодня не состоится, и бонуса за подписанный договор можно не ждать.

Один только Марат не встал.

Я не сводил с него глаз: всё остальное в этой комнате уже перестало иметь значение. Сын увидел прежде больного отца на ногах, и первое выражение, что пробежало по его лицу, к радости не относилось. Себя он на этом уличил, и стыд его обжёг. Секунда на это и ушла, и поднялся Марат позже всех. Паузу засёк каждый за этим столом.

По информации Коршунова отца он лечил честно: сперва своими лекарями, потом приезжими, и приговор старику вынесли именно они. Целителя нужного ранга Марат достать не мог, таких мало, гильдейские разгромлены, прочие прикормлены сильными родами. Вина его была не в бездействии, а в том, что он поверил приговору раньше срока и перестал искать. Полгода он не столько ждал отцовской смерти, сколько привыкал быть хозяином, и, насколько я мог судить, привык на отлично.

Изучая его лицо, я уверился, что отца он любил, а за полгода полюбил ещё и власть, и в ту минуту это сказалось. Стыд был настоящий, тут ему не откажешь. Сам он объяснил себе просто: сорвался один раз, с кем не бывает. Никакого срыва не было. Человек переменился и себе заметил это слишком поздно.

Главное же, я сделал то, чего он не смог, и это для княжича оказалось обиднее вдвойне.

В чужую семью я не полезу. Адель Рустамович разберётся с сыном сам, и решать тут будет характер старика, а не мои желания.